Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ
образом его, в котором были совмещены — простота Геснеровых патриархов, нравы дезульеровских пастушек и
свирепые добродетели римского плебея допунических
времен.
У нас расстояние между народом и либеральным дворянством казалось тем страшнее, что между ними ничего
не было, какая-то бесконечная пустота, в которой едва заметно плетутся купцы, плетутся мещане, фельдъегери скачут взад и вперед, помещики мелькают, чиновники мчатся
на следствия, нисколько не сближая двух Россий, остающихся двумя враждебными станами.
И при всем том разрыв этот вовсе не был следствием
всей исторической жизни, как распадение горожан с крестьянами, простолюдинов с феодалами в Европе. Разрыв
был сделан у нас по указу, насильственно, с педагогической
целью и был до того сначала чужд, ненатурален, что в предупреждение нового сближения правительство выдумало
ставить тавро на лица, своего рода обрезание, и стало метить своих бритвой и ножницами, чтоб они не мешались с
прочими. Однажды разрезанные части целого, намеренно
поставленные в враждебное положение, по свойственной
телам упругости, удалились друг от друга с каким-то отвращением. «Мужик!» — говорила с высокомерием обритая и
одетая в ливрею Русь об народе. «Немцы!» — бормотал себе
в бороду с затаенной злобой народ, глядя на дворян.
Так и устроились мы. С одной стороны, народ в угрюмом a parte
1
, задавленный работой, полицией, помещиками, живущий никому не известной жизнию расколов и не
имеющий ничего общего с просвещающим правительством; с другой — дворянство, нераздельное с правительством и потому само представляющее правительство. Русское поверие, что дворянин должен служить, иначе он теряет свое звание, самое слово «недоросль» доказывает, что
у нас дворянство принято народом за коренную службу.
С развитием просвещения возникает удивительное зрелище. Правительственная Россия делится сама в себе на
правительство и оппозицию, так что одни чиновники пред-
1
Здесь: обособлении (лат.). — Примеч. ред.
375
А. И. ГЕРЦЕН
ставляют протест, либеральное начало, другие консерватизм, начало авторитета, и оба остаются на службе, получая чины и отличия. Это одна из причин, отчего не только
русский народ ничего не понимает во всем этом, но и все
европейские.
«У нас все делается наизнанку, — сказал умирающий
Ростопчин, услышав весть о 14 декабре, — в 1789 году
французская roture
1
хотела стать вровень с дворянством и
боролась из-за этого, это я понимаю. А у нас дворяне вышли на площадь, чтоб потерять свои привилегии, — тут
смысла нет!»
Федор Васильевич был умный человек, умевший не хуже
фон Амбурга обходиться с Павлом не обжигаясь и сжечь
вовремя Москву, но своей философией XVIII столетия не
понял этого странного явления. Может, в раздвоении дворянского стана в противность собственной выгоде лежит
лучшее доказательство, что порча его не глубока и единственный путь искупления.
Не имея за собой балласта народного населения, разорвавшееся с ним образованное меньшинство понеслось,
как порожняя телега, быстро догоняя западное движение,
подпрыгивая на тех кочках, на которых предшественники
ломали себе шею.
Но, сравниваясь с Европой, мы оставались в петровском
отношении к народу, то есть смотрели на него как на грубую массу, которую надобно очеловечить. Немецкого презрения Бирона с компанией у меньшинства, разумеется, не
было, оно заменилось чувством более мягким — сострадательного покровительства к неразумным детям.
На этом нас застают два события. Падение Европы перед социальным вопросом, социальный вопрос, поставленный Александром II как призыв России к жизни.
Западные публицисты с тем несокрушимым упрямством, которое им дает ненависть к России и невежество,
смеются, когда мы говорим о великом историческом значении нашего освобождения крестьян с землею. А нам кажется вопрос этот до того важным, что одно постановление
1
Чернь (франц.). — Примеч. ред.
376
РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ
его ставит нас совсем на другую ногу с Европой и дает
Александру II место в числе величайших государственных
деятелей нашего времени, какие бы, впрочем, он промахи
и шалости ни делал.
Перед социальным вопросом начинается наше равенство с Европой, или, лучше, это действительная точка пересечения двух путей; встретившись, каждый пойдет своей
дорогой.
Западный мир, дойдя до своего предела, сам указал, что
ему мешает, и отрицательно определил свое искомое. Случайное распределение сил, богатств, орудий работы, оставленное ему в наследство, окаменело давностью и, укрепленное всеми новыми средствами, ставит стену, которую
до сих пор нельзя взять никаким приступом. Труд — с
одной стороны, капитал — с другой, работа — с одной стороны, машина — с другой, голод — с одной стороны, штыки — с другой. Сколько социализм ни ходит около своего
вопроса, у него нет другого разрешения, кроме лома и ружья. «Vivre en travaillant ou mourir en combattant!»
1
– кричат работники. «Qui a du plomb a du pain!», — отвечает им
Бланки2.
Мирное решение у них было одно, но зато оно не было
решение. Социальное меньшинство требовало у законодательного собрания признание права на работу. Под ним
крылось министерство работ, то есть разрешение правительством борьбы между капиталом и работой, доходом и
трудом, заведование государством всеми производительными силами, иначе — промышленный деспотизм, прибавленный ко всем остальным.
Сверх всего, такое решение могло только водвориться
на полном устранении старого порядка вещей, на полном
отречении его от всех прав своих. Но он вовсе не похож на
качающийся зуб, который стоит тронуть, чтоб он выпал, а
скорее на слоновый клык, почернелый, испорченный, но
глубоко вросший в челюсть.
1
«Жить работая или умереть сражаясь» (франц.). — Примеч.
ред.
2
«У кого свинец — у того хлеб!» (франц.). — Примеч. ред.
377
А. И. ГЕРЦЕН
Единственная органическая попытка и была сделана работничьими артелями и товариществами. При том общественном устройстве, в котором капитал сверх своей силы
гнетет всею силой правительства, они не могли выдержать
ни конкуренции, ни полицейского преследования — стало
быть, и тут не было выхода.
Либералы старого толка, политические экономы старого исповедания решили, не без внутреннего удовольствия,
что задача невозможная, что надобно все предоставить
снова знаменитому laisser faire
1
и, улучшая вообще существующие формы, ждать благодетельных последствий от
увеличения школ и уменьшения браков, от свободы торговли и технических усовершенствований. Пока они этого
ждут, девять десятых континента сломились под грубым
солдатским деспотизмом, народы разорены содержанием
армии, тень политических прав исчезла, и последний остаток их Франция употребила на то, чтобы противудействовать Наполеону в его замыслах свободной торговли.
Зато в Американских Штатах осуществилось все, о чем
либералы мечтали, да сверх того такое развитие невольнического труда, его признания, его оправдания, о котором
они и не мечтали. С двадцатых годов, когда американцы,
еще краснея, говорили об этом наследственном зле, когда
они проводили на своей карте резкую черту, чтоб отделить
себя от рабовладетелей, до нашего времени понятия так
изменились в пользу рабства, что оно теперь возводится в
одно из краеугольных оснований союза, в одно из неотъемлемых прав республики, и сын американца Северных Штатов, которого отец убил бы всякого осмелившегося охотиться на его земле по черным, спокойно вяжет их теперь и
отдает хозяевам на казнь.
Рабство, только терпимое прежде, сделалось органическим законом, на котором покоится американская демократия. В то время, как мы это пишем, может быть, палач
вешает Джона Броуна. Итак, вот к чему пришел весь образованный мир!.. Представьте же себе то удивление, кото-
1
Букв.: позволяйте делать, позволяйте идти (франц.). — При-
меч. ред.
378
РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ
рым было поражено наше образованное меньшинство,
когда оно, обращая с отчаянием взгляд свой середь этого
кораблекрушения в эту темную ночь и не находя нигде ни
совета, ни помощи, ни указания, ни маяка, увидело какойто тусклый свет, и этот свет мерцал от лучины, зажженной
в избе русского мужика!
...Этот дикий, этот пьяный в бараньем тулупе, в лаптях,
ограбленный, безграмотный, этот пария, которого лучшие
из нас хотели из милосердия оболванить, а худшие продавали на своз и покупали по счету голов, этот немой, который в сто лет не вымолвил ни слова и теперь молчит, будто
он может что-нибудь внести в тот великий спор, в тот нерешенный вопрос, перед которым остановилась Европа,
политическая экономия, экстраординарные и ординарные
профессора, камералисты и государственные люди?
В самом деле, что может он внести, кроме продымленного запаха черной избы и дегтя?
Вот подите тут и ищите справедливости в истории, мужик наш вносит не только запах дегтя, но еще какое-то допотопное понятие о праве каждого работника на даровую
землю. Как вам нравится это? Положим, что еще можно допустить право на работу, но право на землю?..
А между тем оно у нас гораздо больше чем право, оно
факт; оно больше чем признано, оно существует. Крестьянин на нем стоит, он его мерит десятинами, и для него его
право на землю — естественное последствие рожде-
ния и работы. Оно так же несомненно в народном сознании, так же логически вытекает из его понятия родины и
необходимости существования возле отца, как право
на воздух, приобретаемое дыханием, вслед за отделением
от матери.
Право каждого на пожизненное обладание землею до
того вросло в понятия народа русского, что, переживая
личную свободу крестьянина, закабаленного в крепость,
оно выразилось по-видимому бессмысленной поговоркой: «Мы господские, а земля наша».
Само собою разумеется, что Русь дворянская согласно с
западным понятием права собственности смотрела совсем
иначе на вопрос о крестьянах и земле. Наиболее образо-
379
А. И. ГЕРЦЕН
ванные, допуская, что рано или поздно крестьяне, когда
они окончат их воспитание (барщиной и оброком), выйдут
на волю, были уверены, что земля останется неприкосновенной собственностию воспитателей. Но Александр Николаевич не того мнения, он не любит слишком дорого
платить за воспитание, он и Зиновьева отблагодарил табатеркой во время совершеннолетия наследника, а тут дай
пол-России!
Счастье, что мужик остался при своей нелепой поговорке. Она перешла в правительственную программу или, лучше сказать, в программу одного человека в правительстве,
искренно желающего освобождения крестьян, то есть государя. Это обстоятельство дало, так сказать, законную скрепу, государственную санкцию народному понятию.
И это не все. Сверх признания права каждого на землю
в народном быте нашем есть другое начало, необходимо
пополняющее первое, без которого оно никогда не имело
бы своего полного развития. Это начало состоит в том, что
земля, на пользование которой каждый имеет право, с тем
вместе не принадлежит никому лично и потомственно.
Далее: право на землю и общинное владение ею предпо-
лагают сильное мирское устройство как родоначальную
базу всего государственного здания, долженствующего развиться на этих началах. Мирское управление уцелело под
гнетом иностранного правительства и помещичьей власти,
так, как в Морее уцелели коммунальные и городские права
под владычеством османлисов. Этот характер мирского
управления русских деревень поразил Гакстгаузена, потом
разных американских путешественников, и в том числе известного экономиста Керрея, который мне сам говорил, возвратясь из России в нынешнем году, что «в мирском начале
наших коммун лежит великая основа самоуправления».
Итак, элементы, вносимые русским крестьянским миром, — элементы стародавние, но теперь приходящие к сознанию и встречающиеся с западным стремлением экономического переворота, состоят из трех начал, из:
1) права каждого на землю;
2) общинного владения ею;
3) мирского управления.
380
РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ
На этих началах, и только на них, может развиться бу-
дущая Русь.
* * *
Не допетровская Русь должна быть воскрешенной, оставим ее в ее иконописном склепе. Не петербургский период
должен продолжаться в своем немецком мундире; он не
может идти далее, не изменив себе; его граница обозначена тем же забором, перед которым остановилась Европа.
Он нам дал широкое поле, сильное государство, он привил
нам внешнюю форму западного образования, как прививают оспу, а с формою перешла сама собою и внутренная
мысль его и стремление к личной свободе, не выработавшееся ни в общинной жизни нашего народа, ни в служилом
дворянстве нашем. Задача новой эпохи, в которую мы входим, состоит в том, чтоб на основаниях науки сознательно
развить элемент нашего общинного самоуправления до
полной свободы лица, минуя те промежуточные формы,
которыми по необходимости шло, плутая по неизвестным
путям, развитие Запада. Новая жизнь наша должна так заткать в одну ткань эти два наследства, чтоб у свободной
личности земля осталась под ногами и чтобы общинник
был совершенно свободное лицо.
Лучшего времени для внутреннего переворота нельзя
найти. В начале нашего века мы были слишком под влиянием западнолиберальных идей, буржуазного гарантизма; ни
мы, ни правительство не знали народа. Наверное, тогда
были бы сделаны страшные ошибки, которых не поправили
бы века, в то время как теперь, настороженные опытом соседей, мы должны иначе смотреть на свое и на чужое; сам
Запад повернул угасающий фонарь свой на наш народный
быт и бросил луч на клад, лежавший под ногами, нашими.
Недоставало счастливой случайности. Пришла и она.
С небольшим пять лет тому назад Россия лежала безмолвно у ног тупого деспотизма, и Яков Ростовцев спрашивал в
Петропавловской крепости у Петрашевского и его друзей,
не было ли у них преступных разговоров об освобождении
крестьян. Теперь царь стал во главе освобождения, и Иаков
Ростовцев — председателем в комитете освобождения.
381
А. И. ГЕРЦЕН
Не воспользоваться этим временем, чтоб тихо, бескров-
но взойти в новый возраст, или сбиться с дороги, когда она
так ясна, было бы великое несчастней великое преступление. Но что же мешает?
Сверх невежества, окружающего государя, и чиновниче-
ства, основанного на плутовстве, один враг всего опаснее.
— Кто? Войско?
— Нет. Войско бессмысленно, как нож: в чьи руки он
попадает, тот им и режет; войско имеет один постоянный
характер: оно всегда делает вред и никогда не рассуждает.
Наше войско, я думаю, скорее ближе к народу, чем другие.
— Итак, барство?
— У нас барство не имеет ни нравственных, ни физических сил. Оно по своему положению слишком зависимо от
трона, оно все служилое и выслужившееся, богатства его жалованные. У нас нет торизма, который бы сам в себе представлял и охраняющую партию и реформу, упрямого лорда
Дерби и родного сына его лорда Стенли. Большая часть наших аристократов — люди совершенно неделовые и неполитические; они вносят в общество свое чванство, свои деньги,
но никакой идеи. Те же из них, которые развились, те оставили за собой многих западных аристократов, но они не
принадлежат больше ни к своей касте и ни к какой другой,
они стали просто людьми. Сверх того, где почва гражданской деятельности нашего барства — в английском клубе, в
московских гостиных?.. Даже домовая церковь князя Сергия
Михайловича Голицына закрылась. Наши аристократы не
умели никогда воспользоваться ни дворянскими собраниями, ни дворянскими выборами. Последнее политическое
право, которым они пользовались con amore, право сечь себе
подобных, и с ним они, бедные, расстаются теперь!
— Но тогда кто же мешает ринуться России вперед?
— Прислушайтесь.
...Entendez-vous dans les campagnes
Mugir ces feroces Allemands,
Ils viennent...
1
Слышите ли вы, как в полях рычат эти жестокие немцы, они
идут... (франц.). — Примеч. ред.
1
382
РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ
Вот кого мы боимся, опять-таки русских немцев и немец-
ких русских; ученых друзей наших, западных доктринеров,
донашивающих старое платье с плеч политической экономии, правоведения и проч., централизаторов по-французски и бюрократов по-прусски. Они дельнее барства, они
честнее чиновничества, оттого-то мы и боимся их; они собьют с толку императора, который стоит беспомощно, и
шаткое, едва складывающееся общественное мнение. Они
могут их сбить, потому что их воззрение выше общего
уровня нашего образования и очень доступно среднему пониманию. Их мнения либеральны, они в пользу разумной
свободы и умеренного прогресса, они говорят против взяток, против произвола, они хотят улучшить скверное само
по себеи, пожалуй, заставят нас уважать приказных, полицию, земский суд, сделавши квартального Косьмой Бесребреником и обер-секретаря — неподкупным Робеспьером.
Они примирят нас со всем тем, что мы презираем и ненавидим, и, улучшивши, упрочат все, что следовало выбросить за окно, что, оставленное в своей гнусности, само собою выгнило бы, окруженное здоровыми силами народа
русского.
К тому же, завися, как католическое духовенство, от чужой власти, они должны по стопам своих учителей питать
зуб против всего социального, а тут, как нарочно, на самом
пороге «право на землю, общинное владение». Вот почему
мы думаем, что, если они одолеют, они помешают взойти
тем всходам чисто народного устройства, которому стоит
не мешать, чтоб урожай был хорош; а улучшения, которые
они принесут нам, хотя и будут улучшения, но с ними разве
можем надеяться века через полтора дойти до того состояния, из которого Пруссия стремится теперь выйти...
Знаем мы, что попы и монахи никогда не бывают свирепее, как накануне падения церкви. Иезуиты, эти зуавы
св. Петра, и все жарившие, вытягивавшие у гугенотов жилы
инквизиторы, явились после Лютера и Кальвина. Но тем не
меньше они упрочили и утвердили еще на целые века католический порядок. Трудно своротить русский народ с его
родной дороги, он упрется, ляжет на ней, врастет в землю и
притаится спящим, мертвым. Петровская эпоха — лучшее
383
А. И. ГЕРЦЕН
доказательство; но та же эпоха доказывает, как надолго
можно приостановить его жизнь и какие страдания можно
заставить его вынести одним материальным гнетом, зачем
же подвергать его им a propos delibere
1
.
Петр I, Конвент 1793 года не несут на себе той ответственности за все ужасы, сделанные ими, которую хотят на
них опрокинуть их враги. Они оба были увлечены, хотели
великого, хотели добра, ломали, что им мешало, и сверх
того верили, что это единственный путь. Но не такая ответственность падет на наше поколение, искушенное мыслию,
когда оно примется ломать, искажать народный быт, зная
вперед, что за всяким насилием такого рода следует ожесточенное противудействие, страшные взрывы, страшные
усмирения, казни, разорение, кровь, голод.
Мы не западные люди, мы не верим, что народы не могут идти вперед иначе, как по колена в крови; мы преклоняемся с благоговением перед мучениками, но от всего
сердца желаем, чтоб их не было.
Если б только наши доктринеры могли просто взглянуть на вопрос, отрешаясь от магистерского диплома, без
самолюбия, без той самонадеянной гордости, которая дает
сознание, что они хорошо учились; если б они, как Фауст,
который тоже хорошо учился, и много, и назывался не
только «магистром, но даже доктором», умели останавливаться в добросовестном раздумье и от книги снова бы обращались к непосредственной жизни, они сейчас поняли
бы, в чем дело.
Отчего у естествоиспытателя нет ничего заветного перед природой, к ней он постоянно обращается с сыновним
повиновением, без лукавства, в ней он ищет поверки, ей
он жертвует вековой теорией своих предшественников и
собственной системой, как только она требует этого. Неужели смиренное самоотвержение натуралиста основано
единственно на том, что у него под руками то камень, то
трава, то зверь, и потому с ними не может быть личностей?
Природа в своей фактической бессознательности и безответственности так явно независима от человека, что он с
1
По любому поводу (франц.). — Примеч. ред.
384
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]