Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
РОССИЯ
После всего, что я сказал, невольно задаешься вопросом — какую же идею, какую мысль вносит русский народ
в историю? До сих пор мы видим только, что он представляет лишь самого себя, — это обыкновенно является свидетельством незрелости. Какую идею вносит ребенок в семью? Ничего, кроме дарований, склонностей, возможности развития. Что же касается того, существует ли эта возможность, крепки ли мышцы ребенка и насколько ей соответствуют его способности, то это вопросы, подлежащие
нашему рассмотрению. Вот почему я и настаиваю теперь
более, чем когда-либо, на необходимости изучения России.
Перед лицом Европы, силы которой за долгую жизнь истощились в борьбе, выступает народ, едва только начинающий жить и который, под внешней жесткой корой царизма
и империализма, вырос и развился, подобно кристаллам,
нарастающим под геодом; кора московского царизма отпала, как только она сделалась бесполезной; кора же империализма еще слабее прилегает к дереву.
Действительно, до сих пор русский народ совершенно не
занимался вопросом о правительстве; вера его была верой
ребенка, покорность его — совершенно пассивной. Он сохранил лишь одну крепость, оставшуюся неприступной в веках, — свою земельную общину, и в силу этого он находится
ближе к социальной революции, чем к революции политической. Россия приходит к жизни как парод, последний в ряду
других, еще полный юности и деятельности, в эпоху, когда
другие народы мечтают о покое; он появляется, гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате. Его прошлое было скудно, его настоящее —
чудовищно; конечно, все это не создает еще никаких прав.
Множество народов сошло с исторической сцены, не изведав всей полноты жизни, но у них не было таких колоссальных притязаний на будущее, как у России. Вы знаете
это. В истории нельзя сказать: tarde venientibus ossa
1
, наоборот, им-то предназначены лучшие плоды, если только
они способны ими питаться. В этом-то и заключается главный вопрос.
1
Позднему гостю — одни лишь кости (лат.). — Примеч. ред.
275
А. И. ГЕРЦЕН
Сила русскогонарода признана всей Европой уж вследствие одного только страха, который он ей внушает; он показал в петербургский период, к чему он способен, он много сделал, и это несмотря на цепи, которыми были отягощены его руки. Это странно и, тем не менее, верно, как
верно и то, что другие народы, бедно одаренные, провели
целые века в совершенном бездействии, хоть и наслаждаясь полной свободой. Справедливость не принадлежит к
числу важнейших достоинств истории; справедливость
слишком мудра и слишком прозаична, тогда как жизнь в
своем развитии, напротив, своенравна и полна поэзии.
С точки зрения истории справедливость воздается тому,
кто ее не заслужил; заслуга, впрочем, находит вознаграждение в самой себе………………………………………………
………………………………………………………………….
Вот, дорогой друг, все, что я хотел вам сказать на сей
раз. Я вполне мог бы на этом закончить, но мне пришла
только что в голову странная мысль: вероятно, найдется
множество добрых людей, несколько тугих на ухо, которые
увидят в моем письме исключительный патриотизм, предпочтение, оказываемое России, и которые воскликнут по
этому поводу, что у них составилось об этой стране совсем
иное представление.
Да, я люблю Россию.
Вообще, я считаю невозможным или бесполезным писать о предмете, к которому не испытываешь ни любви, ни
ненависти. Но моя любовь — не животное чувство привычки; это не тот природный инстинкт, который превратили в
добродетель патриотизма; я люблю Россию потому, что я
ее знаю, сознательно, разумно. Есть также многое в России,
что я безмерно ненавижу, всей силой первой ненависти.
Я не скрываю ни того, ни другого.
В Европе совсем не знают России; в России очень плохо
знают Европу. Было время, когда близ Уральских гор я создавал себе о Европе фантастическое представление; я верил в Европу и особенно во Францию. Я воспользовался
первой же минутой свободы, чтобы приехать в Париж.
То было еще до Февральской революции. Я разглядел
вещи несколько ближе и покраснел за свои прежние пред-
276
РОССИЯ
ставления. Теперь я раздражен несправедливостью бесчувственных публицистов, которые признают существование
царизма только под 59-м градусом северной широты. С какой стати эти две мерки? Поносите сколько вам вздумается
и осыпайте упреками петербургское самодержавие и постоянную пашу безропотность; но поносите повсюду и
умейте распознавать деспотизм, в какой бы он форме ни
проявлялся: носит ли он название президента республики,
Временного правительства или Национального собрания.
Какой позор — в 1849 году, — утратив все, на что надеялись, все, что приобрели, близ трупов падших и расстрелянных, близ тех, кого заковали в цепи и сослали, при виде
этих несчастных, гонимых из страны в страну, которым
оказывают гостеприимство, как евреям в Средние века, которым бросают, как собакам, кусок хлеба, чтобы заставить
их затем продолжать свой путь, — какой позор, повторяю
я, в 1849 году останавливаться на узком воззрении либерального конституционализма, этой платонической и бесплодной любви к политике!
Оптический обман, при помощи которого рабству придавали видимость свободы, рассеялся; маски спали, мы в
точности теперь знаем цену республиканской свободы во
Франции и конституционной свободы в Германии; мы видим теперь (а если не видим этого, то в этом наша вина),
что все существующие правительства, начиная от скромнейшего швейцарского кантона до самодержца всея Руси,
это лишь вариации одной и той же темы.
«Свободой должно пожертвовать во имя порядка, личностью — во имя общества; итак, чем сильнее правительство, тем лучше».
Скажу еще раз: если ужасно жить в России, то столь же
ужасно жить и в Европе. Отчего же покинул я Россию? Чтоб
ответить на этот вопрос, я переведу вам несколько слов из
моего прощального письма к друзьям:
«Не ошибитесь! Не радость, не рассеяние, не отдых, ни
даже личную безопасность нашел я здесь, да и не знаю,
кто может находить теперь в Европе радость и отдых. Грустью дышит каждое слово моих писем. Жизнь здесь очень
тяжела.
277
А. И. ГЕРЦЕН
Я ни во что не верю здесь, кроме как в движение; я не
жалею здесь никого, кроме жертв; не люблю здесь никого,
кроме тех, которых преследуют; никого не уважаю, кроме
тех, кого казнят, и однако остаюсь. Я остаюсь страдать
вдвойне — страдать от нашего горя и от горя, которое нахожу здесь, погибнуть, может быть, при всеобщем разгроме. Я остаюсь, потому что борьба здесь открытая, потому
что она здесь гласная.
Горе побежденному здесь! Но он не погибает, прежде
чем вымолвил слово, прежде чем испытал свои силы в бою,
и именно за этот голос, за эту открытую борьбу, за эту гласность я остаюсь здесь».
Вот что я писал 1 марта 1849 года. Дела с того времени
сильно изменились. Привилегия быть выслушанным и открыто сражаться уменьшается с каждым днем; Европа с
каждым днем становится все более похожей на Петербург;
есть даже страны, более похожие на Петербург, чем сама
Россия. Венгры знают это, — венгры, искавшие в безумии
отчаяния защиты под русскими знаменами...
Если же и здесь дойдут до того, что заткнут нам рот и не
позволят даже проклинать во всеуслышание наших угнетателей, то я уеду в Америку. Я — человек и пожертвую всем
ради человеческого достоинства и свободы слова.
Вероятно, вы последуете туда за мною?..
Лондон, 25 августа 1849 г.
Письмо русского к Маццини
(1849)
Принося вам благодарность за честь, которую вы оказали моему письму о России, опубликовав его перевод в
«Italia del Popolo»1, прошу вас разрешить мне прибавить к
нему некоторые размышления, навеянные последними событиями. Я был бы вам очень признателен, если б вы предоставили им место в своей газете.
Говорят о войне между Россией и Турцией. Совершенно
очевидно желание императора Николая порвать отношения с Портой; мало разборчивый в средствах, он удовлетворился предлогом, лишенным всякого основания и возмутительно бесчеловечным. Удивительно, что такой искусный человек, как г. Титов, некогда московский либеральный литератор, не нашел лучшего предлога, хотя бы в интересах своей собственной репутации.
Странная вещь! Император Николай после 24-летнего
царствования выступает столь же неумолимым притеснителем, как и в первые дни по воцарении. Мир начинал уже
забывать злополучные дни, когда в Варшаве царил порядок;
его репутация становилась лучше при сравнении с развращенностью и кровожадным варварством других правительств. Превзойденный в жестокости июньскими расстрелами, мрачным delirium tremens
вращенной нимфоманией своей соседки, которая воспита-
1
Это письмо, опубликованное в еженедельном прибавлении
к «La Voix du Peuple».
2
Белой горячкой (лат.). — Примеч. ред.
2
своего соседа, а также из-
279
А. И. ГЕРЦЕН
ла ребенка, своего сына, для исполнения обязанностей палача, император Николай был оттеснен во вторые ряды тирании.
Но вот он предстает перед всем миром, бросая решительный вызов Турции, под предлогом, что Порта, памятуя,
что она не является ни христианской, ни цивилизованной,
отказывается выдать семьсот — восемьсот героев, которых
ему хочется расстрелять.
И в самом деле это оскорбление серьезное, и приятелям
не следовало бы отказывать друг другу в подобных мелких
услугах!
Этот инцидент закончится, быть может, без обнажения
мечей: наш немощный и дряхлый век как будто принимает
иногда энергичное решение, но тотчас же никнет, ничего
не совершив. Так за Февральской революцией последовало
ретроградное движение, которое отнесло нас за 1789 год.
Тем не менее война между Портой и Россией может быть
лишь отсрочена.
Византия — извечная мечта России, светоч, который
еще с X века она никогда не теряла из виду. Византия для
восточных варваров — это восточный Рим. Русский народ
называет ее Царьградом, царицей городов, городом кесарей. Оттуда пришла его религия: Византия спасла его от
католицизма и римского права; Византия, погибая под ударами османов, передала России своего двуглавого орла,
орла двойной империи, как приданое одной из Палеологов,
ставшей супругой первого московского царя. Петр I и его
преемники не могли спать спокойно, им нужен был Константинополь. Окровавленные клочья Ливонии, Эстонии,
Финляндии и, наконец, Польши не удовлетворили их. Целью их стремлений, их утопией, их идеалом является Константинополь. Екатерина II дала имя Константина своему
второму сыну. Одного из сыновей Николая, генераладмирала, также зовут Константином.
Время для ведения войны выбрано неплохо, и, быть может, мы увидим, как двуглавый орел, покинув северные
льдины, воссядет на полумесяц, венчающий христианские
куполы Святой Софии. Стамбул падет, Византия возродится! Да свершится судьба!
280
ПИСЬМО РУССКОГО К МАЦЦИНИ
Что же означает этот инстинкт, это вечное и роковое
стремление славянороссов к Византии, начиная с варягов,
начиная с Олега и Святослава, отправившихся прибить
щит варварства и язычества к стенам Восточной империи,
и вплоть до императора Николая? Природный ли это инстинкт, физиологический закон или, если хотите, предопределение?
В интересах императора я посоветовал бы ему, однако,
не решаться на эту войну и зрело поразмыслить, прежде
чем предпринять ее.
Вы воображаете, быть может, что я хотел бы отвратить
его от войны, пугая тем, что его войска будут разбиты? Нет,
русская армия одержит победу.
Вы воображаете, быть может, что Европа не допустит
этого? Вовсе нет; Европа допустит всё.
Я знаю очень хорошо, что подобная война вызовет много шуму. Разошлют дипломатические ноты; командируют
видных дипломатов; отправят какой-нибудь армейский
корпус на маневры; на другие маневры пошлют морской
флот. Этим предлогом воспользуются, чтобы вотировать
дополнительные кредиты. В парламентах произнесут великолепные речи, которые опрокинут министерства. На улицах будут устраивать сборища. В газетах напечатают громовые статьи и воззвания к народу. Испробуют мирные
манифестации, которые дадут возможность сторонникам
порядка расстрелять и сослать своих врагов. Потом министры объявят, что русский император представил чистосердечные и удовлетворительные объяснения; что он не намерен расширять свои владения; что война с Турцией направлена только против пагубных и разрушительных учений;
что вопрос идет лишь о нанесении удара социализму в Константинополе, — и воцарится тишина. Помешала ли Европа России поглотить Польшу, опустошить Венгрию, и по-
кровительствовать Молдавии и Валахии?
И кто мог бы произнести это вето?
Франция, быть может? Франция, как леди Макбет, не
так-то скоро смоет кровавые пятна со своих братоубийственных рук. Франция слишком виновна, чтоб осмелиться
поднять голос против чужого беззакония.
281
А. И. ГЕРЦЕН
Англия, быть может? Она сильна, но с ней договорятся.
Ей отдадут Египет. Ей можно было бы отдать Петербург, не
потерпев убытка на этой сделке! Между тем она сожжет
корабли, принадлежащие каким-нибудь русским купцам,
заключит с огромными выгодами торговый договор и займет на время несколько островов, которые позабудет возвратить.
Австрия? Но разве существует Австрия? Это историческая реминисценция, географическое понятие, труп, который еще не успели похоронить.
Не сделает ли это случайно русский паша в Берлине? Но
может ли это правительство быть чем-нибудь иным, как не
русским?
И тем не менее я не советовал бы императору Николаю
ехать греться на солнышке, сияющем над берегами Босфора. В Петербурге холодней, но там безопаснее. В случае завоевания Константинополя железный скипетр Петра I переломится при попытке растянуться до Дарданелл; в случае
завоевания Константинополя династия Романовых становится невозможной, бесполезной и теряет всякое значение.
Династия Романовых начинает клониться к гибели со
времени пробуждения русской народности в 1812 году, со
времени проклятого Священного союза, со времени подъема политического сознания в 1825 году. Императорская
власть больше ничего не создает, она потеряла всякую инициативу и силится лишь удержаться, подавляя всякое движение, противодействуя всякому прогрессу; ее дело имеет
чисто отрицательный характер.
Россия, полная жизни и сил, отступает или стоит неподвижно. Абсолютизм, желая все поглотить и всего боясь,
стесняет движение России. Это тяжелый, прикрепленный к
колесам повозки тормоз, давление которого увеличивается с каждым шагом и который в конце концов остановит
машину, разобьет ее вдребезги или разобьется сам.
Посмотрите на поведение петербургского правительства после 24 февраля. Алчно помышляя об увеличении
своей территории, оно не сводит глаз с Галиции, с великого
герцогства Познанского и с дунайских княжеств. С беспокойной жадностью оно взвешивает шансы на овладение
282
ПИСЬМО РУССКОГО К МАЦЦИНИ
австрийскими славянами; но у него не хватает решимости! — так оно боится привить революцию России и увидеть, как рушится, при первом же движении, это тяжелое и
бесформенное здание военного деспотизма и немецкой
бюрократии. Петр I нашел хорошее средство покинуть колею старой России; но он не указал своим преемникам
пути, по которому можно было бы покинуть сумрачный петербургский период.
Прошедшее связывает и стесняет русское правительство.
Оно, прошедшее, всегда с ним, живя в его крови и мозгу.
Прошедшее вселяет в сердце беспокойство и ужас и омрачает мысль; оно существует как воспоминание и как угрызения совести, а угрызения совести на троне выражаются в
двух формах: в страхе и в жестокости. Совершенные ошибки искупаются преступлениями и апофеозом преступления. Если гениальный человек, чтобы стать революционером, сделался деспотом, то его племянник пишет на своем
знамени «Самодержец», как будто форма правления, особенно абсолютизм, может быть всем для народа.
Славянский мир ничего другого не желает, как объединения в свободную федерацию; Россия — это организованный славянский мир, это славянское государство. Именно
ей должна принадлежать гегемония, но царь отталкивает
ее. Вместо того чтобы призвать к себе народы, являющиеся
братьями его народа, он предает их; вместо того чтобы
стать во главе славянского движения, он предоставляет помощь и золото палачам славян. Он боится всякого движения, всякой жизни; он боится национального сознания, он
боится пропаганды, он боится армии, которая не захочет
возвратиться к своим очагам и взбунтуется... армии, которая отважна, но не преданна, которая не бежит от противника, но дезертирует в мирное время, которая устала от
дурного обращения и невыносимых тягот и несет в себе отчаяние погубленного существования!
Русский солдат вынужден служить пятнадцать и даже
семнадцать лет, и этим хотят добиться того, чтоб он перестал быть человеком, сделался орудием в руках правительства. Он начинает однако понимать эту чудовищную несправедливость; он ропщет, и правительство глядит с уны-
283
А. И. ГЕРЦЕН
лым беспокойством на мрачное и зловещее настроение
своих полков, не зная, как поправить дело. Если оно уменьшит численность армии, оно не сможет более удержать
страну; если оно сократит непомерный срок службы и будет отправлять ежегодно в деревню множество молодых
людей, владеющих оружием, крестьяне подымутся сплошной массой; это будет сигналом к Жакерии.
А между тем, как вы знаете, русские крестьяне не имеют недостатка в земле и обладают общинной организацией, делающей невозможным существование пролетариата;
почему же восстанут они сплошной массой? Потому что
Романовы, вместо того чтобы быть реформаторами, цивилизаторами, вместо того чтоб отменить унизительное крепостное состояние крестьянства, расширили и освятили
его; потому что они сами пользовались и пользуются еще
варварским правом помещика над крестьянином; потому
что они узаконили злоупотребления распространили жестокие правы, чтобы привлечь к себе дворян и приобрести
хоть какую-либо опору в нации. Они создали дворянство,
предназначая его для цивилизации и рабства, и, начав его
подкупать, привели его к повиновению.
Несчастные русские крестьяне, что было сделано для
вас с начала восемнадцатого века? Не друг ли Вольтера,
Екатерина II, мать отечества, ввела в Малороссии крепостное право, обратив в рабов украинских казаков?
Казаки, несчастные солдаты-землепашцы, волей злого
рока или невежественной прихоти, сделались пугалом для Европы, в то время как постоянные армии, которые должны
были бы служить предметом ужаса, отнюдь не мнимого, оставались размещенными в Малороссии, чтоб обеспечить выполнение этого, императорского безумства. Екатерина II ограбила монастыри центральной России, чтобы раздать принадлежавшие им общины в награду своим друидам; и среди столь
благородных забот она находила в себе достаточно игривости,
чтобы в своих письмах в Ферней вышучивать казака-варвара
Пугачева. Ее сын, коронованный маньяк, накануне XIX века,
награждал раболепие своих придворных, даря их тысячами
крепостных, и покупал таким образом возможность продлить
еще на несколько дней свое существование.
284
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]