Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«На встречном течении» Пушкин сквозь призму Веселовского
.pdf
«Борис Годунов»: проблемная комедия 231
Макиавелли стоит на той же позиции, что и Веселовский: «…пусть
те из наших государей, кто, властвуя много лет, лишился своих государств, пеняют не на судьбу, а на собственную нерадивость. В спокойное время они не предусмотрели возможных бед — по общему всем
людям недостатку в затишье не думать о буре…» [Макиавелли 2018:
173]. Как видим, Макиавелли смещает акцент с внешнего в лице судьбы
на внутреннее в лице лидера государства, размышляя о том же аспекте, что и Веселовский.
Пушкинский Годунов этого не видит и не понимает, потому что он
стоит на позициях раннего гуманизма с его концепцией государя, заботящегося исключительно о благе народа. В этом столкновении идеализированных представлений Годунова и «политической целесообразности» Макиавелли заключается конфликт в пьесе, заканчивающийся
поражением идеалов раннего гуманизма.
Макиавелли и Годунов в свете смены жанра
Пушкин «хорошо знал труды Макиавелли, еще с Царскосельского
лицея, где великий флорентиец фигурировал в курсах любимых пушкинских преподавателей — Александра Петровича Куницына, профессора этики, политической науки и права, и профессора русской
и латинской словесности Петра Егоровича Георгиевского» [Кара-Мурза 2014: 75]. В «Table-talk» Пушкин оставил такую запись:
Езуит Посвин, столь известный внашей истории, был один
изсамых ревностных гонителей памяти Макиавеллевой. Он соединил водной книге все клеветы, все нападения, которые навлек
насвои сочинения бессмертный флорентинец, итем остановил
новое издание оных. Ученый Conringius, издавший «Il principe»
в1660году, доказал, что Посвин никогда нечитал Макиавелля,
атолковал онем понаслышке (VIII, 64).
Пушкин высоко ставил политическую мудрость «бессмертного
флорентинца», отнюдь не относясь к его учению как к тираническому.
Он считал такую трактовку Макиавелли упрощенной, поверхностной
и извращающей смысл сделанного им. По Макиавелли он поверяет
232 III. ДРАМА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
и Годунова как политика, развивая сцены в соответствии с постулатами
«Государя». По мнению Лидии Лотман, «именно в этом произведении
русский поэт художественно ставит проблемы, близкие к тем, которые
анализировал в трактате “Государь” Макьявелли» [Лотман Л. 1996: 156].
По Макиавелли, «умы бывают трех родов: один все постигает сам;
другой может понять то, что постиг первый; третий — сам ничего
не постигает и постигнутого другим понять не может. Первый ум —
выдающийся, второй — значительный, третий — негодный» [Макиавелли 2018: 162]. Эта классификация прекрасно вписывается в новую
классификацию драматических жанров, где первый тип ума характе-
рен для трагического героя, второй — для героев драмы, а третий —
для героев традиционной комедии. Каким же типом ума обладает
Год уно в?
Годунов ещё не взошел на трон, а в его ближайшем окружении уже
зреет идея заговора, идущая от Шуйского. Этим открывается пьеса. Далее мы узнаём о том, что Борис избирает себе в советники Шуйского,
о котором сам же говорит: «А Шуйскому не должно доверять». Что же
стояло за его решением? «Держи своих друзей близко, врагов еще ближе»? Но не слишком ли близко он решил держать лукавого советника? Добро бы только держал подле, так он ведь ещё и прислушивается к его советам!
В сцене «Царская дума» на вопрос Годунова, как предотвратить
смуту и кровопролитие, Патриарх говорит:
Вот мой совет: во Кремль святые мощи
Перенести, поставить их в соборе
Архангельском; народ увидит ясно
Тогда обман безбожного злодея,
И мощь бесов исчезнет яко прах.
(V, 253)
В терминах криминалистики мощи — это вещдок, который предлагается предъявить народу. Доказательство относится к материальному
аспекту, чрезвычайно важному самому по себе, но нуждающемуся ещё
и в убедительной подаче. Тем более что в народе уже поднимаются волны смятения. Патриарх указывает наилучшее место для установления
«Борис Годунов»: проблемная комедия 233
святых мощей. По его замыслу, святость места (Архангельский собор)
наиболее выигрышным образом контрастировала бы с «безбожным
злодеем», затеявшим навет и смуту.
Шуйский же под хитроумными предлогами даёт другой совет:
Сам вижу я: необходимо слух,
Рассеянный расстригой, уничтожить;
Но есть на то иные средства — проще.
Так, государь, — когда изволишь ты,
Я сам явлюсь на площади народной,
Уговорю, усовещу безумство
И злой обман бродяги обнаружу.
(V, 253)
Этот совет абсолютно нереалистичен. Не нужно обладать выдающимися мыслительными способностями, чтобы понять, что «усовестить»
«безумство» даже одного человека — задача непростая. Что уж говорить
о толпе! Безумство нужно либо прекратить силой, то есть казнями, которых Годунов не хотел («Умы кипят… их нужно остудить — / Предупредить желал бы казни я»), либо сделать так, как предложил Патриарх.
Годунов выбирает совет Шуйского, зная при этом его лукавство. Почему? Боится, что царевич его обличит, восстав из гроба? Или речь о плохом принятии решений?
Дальше — больше. Читаем предсмертный монолог Годунова. «В этой
сцене трагедии Борис Годунов особенно соответствует образу “идеального” государя, начертанного Макиавелли», — полагает Лидия Лотман
[Лотман Л. 1996: 18]. Так ли это?
Годунов наставляет сына в тот момент, когда борьба за трон перешла уже в активную фазу. Он так и не понял, что заговор — это попытка возвращения на трон наместника «Рюриковой крови» и что после
его (Годунова) смерти расправятся и с его сыном (а заодно и с дочерью).
Вместо того чтобы предусмотреть такой вариант, зная о своем слабом
здоровье, он даёт совершенно бесцельные советы сыну. Несуразность
их смехотворна. «О милый сын, не обольщайся ложно, / Не ослепляй
себя ты добровольно», — наставляет Феодора царь, «добровольно» «ослеплённый» «лукавыми» изменниками.
234 III. ДРАМА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
А затем он прочит Шуйского в советники сыну — того самого Шуйского, который «одним из первых бояр переходит на сторону Димитрия», «первый [обвиняет его] вступает в заговор» и «первый берет
на себя всю тяжесть выполнения его» (VII, 520; «Наброски…»):
Советника, во-первых, избери
Надежного, холодных, зрелых лет,
Любимого народом — а в боярах
Почтенного породой или славой —
Хоть Шуйского.
(V, 271)
Это апофеоз глупости и недальновидности, о которых пишет Ма-
киавелли.
Советникам посвящена отдельная глава «Государя». Вопрос выбора
советника сводится у Макиавелли к анализу внутренней состоятель-
ности правителя, к его интеллекту:
Обуме правителя первым делом судят потому, каких людей
он ксебе приближает; если это люди преданные испособные,
томожно всегда быть уверенным вего мудрости, ибо он умел
распознать ихспособности иудержать ихпреданность. Еслиже
они нетаковы, тоиогосударе заключат соответственно, ибо пер-
вую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников
[Макиавелли 2018: 162].
Может ли проницательный правитель назначить себе в советники
потенциального предателя? Вопрос риторический.
Так что же все-таки происходит? Единственное объяснение — это
смена жанра. В пьесе с внешними атрибутами трагедии действует главный герой, решения которого при тщательном анализе раскрывают
слабый потенциал. При этом в речевом аспекте сдвигов в комедийное
оглупление не наблюдается. Монологи Годунова драматичны, полны
размышлений. Но способность проанализировать происходящее и выработать правильную стратегию слаба.
«Борис Годунов»: проблемная комедия 235
На слабом потенциале Годунова смена жанра не заканчивается. Пуш-
кинская комедийная парадигма включает в себя основные институты
правления. Кроме монаршего сюда относится институт духовенства.
Духовенство в свете смены жанра
В «Годунове» ослабевание потенциала монаршей власти сочетается
с аналогичным ослабеванием духовенства, что сказывается на мере его
влиятельности. Если представить монаршую власть как внешнее, а духовенство как внутреннее, то можно говорить о дисфункции отношений
внешнего и внутреннего, которые по идее должны быть слажены. Это
проявляется в том, что духовенство не имеет должного влияния не только на царя, но и на своих послушников и даже на народ. Поэтому к патриарху Годунов не прислушивается, а с колдунами постоянно беседует.
Второй
В своей опочивальне
Он заперся с каким-то колдуном.
Первый
Так, вот его любимая беседа:
Кудесники, гадатели, колдуньи —
Все ворожит, что красная невеста.
(V, 207)
Последняя реплика вновь сигнализирует о смене жанра, представ-
ляя комичное более выпуклым: Годунов в качестве «красной невесты» — зрелище смехотворное. Но дело не только в смехе. Статус правителя как внешнее снижается до «невесты» в результате ослабленного
внутреннего.
Интересна в этой связи роль Пимена, проморгавшего «бесовского
сына», как позже называет его Патриарх. Пушкин наделяет Пимена
ярким прошлым. Это вовсе не «идеализированный образ историка-повествователя» и уж конечно не «лирическая функция» «авторской речи»
«в очень стилизованном обличье» [Винокур 1999: 325]. Пимен познал,
как «младая кровь играет», и его «старый сон не тих и не безгрешен».
Он живой носитель истории, выбравший в конце жизни путь смирения.
236 III. ДРАМА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
Поначалу кажется, что Пимен действительно «воплощает собой авто-
ритетную и священную поэтическую традицию, только благодаря кото-
рой можно отличить истинного государя от ложного» [Калашников
2012: 127] и относится к полюсу настоящей святости, святой простоты.
Но это не так. Настоящая святость идет рука об руку с духовной мудростью, позволяющей зреть в корень. Пимен же не обладает духовной
зоркостью. Это делает его невольным пособником «врага».
Выслушав «бесовское мечтание» Григория, Пимен даёт ему формальный совет смирения («Смиряй себя молитвой и постом, / И сны
твои видений легких будут / Исполнены»), который не оказывает должного воздействия на Григория. Григорий не готов к смирению, а у Пимена не хватает проницательности понять, что творится в душе инока.
Поэтому совет его сам по себе верен, но не на того направлен. Пушкин
тонко чувствовал эти нюансы, поэтому и писал Бестужеву в конце января 1825 года по поводу Чацкого: «Все, что говорит он, очень умно.
Но кому говорит он все это? <…> Первый признак умного человека —
с первого взгляду знать, с кем имеешь дело» (X, 97).
Пушкинского Пимена вряд ли можно назвать умным старцем
(«…по рассеянности сделал из него дурака») (VII, 521; «Переводы…»).
Пимен не способен оказать должного влияния на мятущуюся душу
инока. Он подходит к мечтаниям Григория стандартно, не делая различий между своими снами — конкретными, отражающими воспоминания о прошлом («…то шумные пиры, / То ратный стан, то схватки
боевые, / Безумные потехи юных лет!») (V, 201), и снами Григория —
иносказательными и «мутными» по своей духовной природе. Духовная
мудрость помогает различать добро и зло. В случае с Пименом этого
не произошло. Навязчивое повторение сна Григория должно было бы
насторожить Пимена, обладай он духовной мудростью. Образы лестницы, башни, Москвы, «что муравейник» (V, 200), исполнены тайной
гордыни, которую мудрый духовник мог бы распознать.
Просьба Григория рассказать историю убиения царевича, после-
довавшая за его рассказом о троекратном «бесовском мечтанье», не
настораживает Пимена, потому что он не видит связи между сном
и просьбой. Чтобы узреть её, нужно проникнуть во внутреннее. Пимен же — посредственный аналитик, который способен уловить только
внешние, лежащие на поверхности увязки. Вместо того чтобы помочь
«Борис Годунов»: проблемная комедия 237
Григорию избавиться от искушения, он, сам того не подозревая, только
больше распаляет его воображение, сравнивая по возрасту Григория
и Димитрия («…он был бы твой ровесник / И царствовал») (V, 204)
и тем самым сближая их в восприятии Григория.
Это служит толчком к метаморфозе характера Григория, который,
оставшись один на один со своими страстями, восклицает, имея в виду
Годунова: «И не уйдешь ты от суда мирского, / Как не уйдешь от божьего суда». Монолог неожиданно обретает интонации, свойственные
жанру героического эпоса, и Григорий вдруг предстает эдаким героем
шекспировских хроник. Пушкин так характеризовал его:
ВДмитрии много общего сГенрихомIV. Подобно ему он
храбр, великодушен ихвастлив, подобно ему равнодушен крелигии— оба они изполитических соображений отрекаются отсвоей
веры, оба любят удовольствия ивойну, оба увлекаются [призра-
ками] снесбыточными замыслами, оба являются жертвами заго-
воров… (VII, 520; «Переводы…»).
То, что Пушкин провел параллель с «самой метафизической “внутренней” хроникой», как определил это в нашем частном обсуждении
этих наблюдений Шайтанов, знаменательно само по себе. Шайтанов
правомерно указал на ещё большую схожесть Самозванца с узурпатором Генрихом Болингброком из «Ричарда II»: «Генрих Болингброк
в “Ричарде” — это и есть будущий Генрих IV из одноименной пьесы. То,
что говорит Пушкин, более верно в отношении Болингброка (но не бу-
дущего Генриха IV) и, может быть, Генриха V. Боюсь, что в пушкинской
памяти, кажется, соединились разные исторические образы».
На материале «Ричарда II» Шайтанов исследует истоки трагическо-
го у Шекспира, связывая их с разрывом героя с эпической традицией.
Шекспировский герой предстает втот момент, когда он разрывает путы обряда, переступает установления обычая, обнаруживая личную инициативу, которая, всвою очередь, может различно
обернуться: трагической ошибкой Отелло, преступлением Макбета
или гамлетовской потрясенностью при встрече сосвоим новым«я»
[Шайтанов 2021: 122].
238 III. ДРАМА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
Пушкин идёт от обратного. Его герой тоже как бы «преступает
установления обычая», «обнаруживая личную инициативу» [Шайтанов 2021: 122], но движется не от, а к «эпическому складу жизни», невольно став проводником установки вырождающейся ветки Рюриковичей удержать трон. Возлагая на себя эту миссию, Григорий-Дмитрий
мнит себя эпическим героем, мстителем, который призван совершить
«Божий суд» и восстановить историческую традицию. Образы про-
шлого неотступно следуют за ним. «Душой в минувшем погруженный»
Пимен восхищает его своим эпическим прошлым. Григорий — нату-
ра действенная и артистичная. Летопись Пимена для него — то самое
«поле чудес», в котором он мысленно проживает эпические «сказа-
ния». Он домысливает и дорисовывает в своем воображении то, что
ещё не сумел прочесть:
Я угадать хотел, о чем он пишет?
О темном ли владычестве татар?
О казнях ли свирепых Иоанна?
О бурном ли новогородском Вече?
О славе ли отечества?
(V, 200)
По натуре это актёр, нуждающийся в хорошем историческом сце-
нарии и режиссуре. И он находит и то и другое.
Момент вхождения в роль сказывается на смене речевого стиля
Григория — от простого, почти разговорного:
Давно, честный отец,
Хотелось мне спросить о смерти
Димитрия царевича; в то время
Ты, говорят, был в Угличе. —
(V, 203)
к пафосному:
И не уйдешь ты от суда мирского,
Как не уйдешь от божьего суда.
(V, 204)
«Борис Годунов»: проблемная комедия 239
Непомнящий так и интерпретирует роль Григория как Божьего
избранника, «которому суждено совершить “суд Божий”» [Непомнящий 1999: 237]. Но тогда перед нами был бы герой трагический,
а этот — псевдотрагический и псевдометафизический, знаменующий
смену жанра.
С точки зрения внутреннего «священное негодование» Григория,
выраженное псевдоэпическим стилем, — знак того, что он впадает
в прелесть, которая есть «обманчивая святость». Впавшему в прелесть
свойственны мечтательность, гордыня, завышенная самооценка — всё
то, что отличает Григория. Он постепенно набирает уверенности в себе,
искушаемый со всех сторон поддержкой мятежников.
В этом плане Пимен играет ту же роль по отношению к Григорию,
что Шуйский по отношению к Воротынскому. Только если Шуйский
как искусный политик искушает намеренно, то Пимен не ведает, что
творит. То и другое играет на руку «врагу». Возможно, встреться Григорию более проницательный старец, история пошла бы по другому
руслу. Однако историк Пимен не способен спроецировать прошлое
на настоящее, сопоставить, осмыслить, провести параллели. Он обладает информацией, фактами, а внутреннее от него скрыто.
Пимен полагает, что его «долг, завещанный от Бога», «исполнен»,
поскольку он записал все «сказанья». А в стенах кельи в это время вершится история. Но Пимен, не задумываясь, передаёт её в руки тому,
кто, «грамотой свой разум» просветив, отправится творить свою собственную историю.
Брат Григорий,
Ты грамотой свой разум просветил,
Тебе свой труд передаю.
(V, 204)
Вопрос в том, какой именно грамотой «просветил» «свой разум»
Григорий, поднимается в следующей сцене («Палаты патриарха»), где
Игумен Чудова монастыря сокрушается, что «знать, грамота далася ему
не от господа Бога…». А от кого же тогда, если Григорий был отдан «под
начал отцу Пимену, старцу кроткому и смиренному; и был он весьма
грамотен: читал наши летописи, сочинял каноны святым»? Игумен
240 III. ДРАМА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
намекает на возможную связь Григория с сектантством — источником ереси («постригся неведомо где», «шатался по разным обителям»).
Но если Григорий сформировался в секте, а в монастыре никто не сумел наставить его на путь истинный, то институт духовенства слаб.
Мотив ложной святости замыкается на «прелестной Марине». Эпи-
тет, с которым Марина входит в действие пьесы, соответствует не только ее внешности, но и функциональному назначению в качестве ипостаси прелести. Разжигая в Григории страсть и оставаясь при этом
холодной и расчётливой (характеристики дьявола), она словно олицетворяет стан «врага». Сцены с Мариной резче оттеняют два типа
ментальности — алчущую власти, холодную, циничную ментальность
полячки и пылкую, способную на искренние чувства и столь же искренние заблуждения ментальность Самозванца. Здесь Пушкин не только
выстроил сюжет отношений двух героев, но и заглянул в суть разли-
чий двух культур в лице «ужас до чего польки» и «романтического»
и «страстного» русского «авантюриста» (VII, 519; «Наброски…»). Поэтому если уж Самозванец и становится чьим-то воином, то воином
«врага», затевающего братоубийственную войну, грех за которую Са-
мозванец возлагает на Годунова:
Но пусть мой грех падет не на меня —
А на тебя, Борис-цареубийца!
(V, 249)
Здесь тот же пафосный псевдотрагедийный стиль, который, однако, сменяется пылким романтическим в сценах объяснения с Мариной. Ряд исследователей правомерно отмечает параллели между сценой свидания у фонтана с «Ромео и Джульеттой». Но это опять-таки
квазишекспировское. Самозванец с лёгкостью отрекается от прежней роли Димитрия (как Ромео от рода Монтекки), чтобы получить
новую, в которой хочет блистать, не понимая, что амплуа любовника не про него. Предмет восхищения незамедлительно отрезвляет
новоиспеченного Ромео, давая недвусмысленно понять, что Григо-
рий должен играть ту роль, на которую его взяли. И вот тогда движе-
ние жанра в лице Самозванца неожиданно упирается в литературу
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]