Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«На встречном течении» Пушкин сквозь призму Веселовского
.pdf
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 161
не существует нигде. Она также дарует законные преимущества в мире
физическом и нравственном» [Вяземский 2018: 114]. Сильвио восстаёт
против этого неравенства. В контексте спора становится яснее, почему жертвой дуэли стало искусство. А в контексте цикла чётче вырисовывается «промышленный» дух картинок на стене Вырина и картины
на стене графа.
Сильвио-Сальери-Булгарин страдает от «монархического порядка», обделившего его завидными качествами.
Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым незнал он счета икоторые никогда унего непереводились,
ипредставьте себе, какое действие должен был он произвести
между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею
славою, он стал было искать моего дружества; нояпринял его
холодно, ион безо всякого сожаления отменя удалился. Яего возненавидел. Успехи его вполку ивобществе женщин приводили
меня всовершенное отчаяние (VI, 62).
Черты Булгарина и подробности его биографии настойчиво перекликаются с описанием Сильвио. Уход Сильвио со службы, бедность,
изношенный сюртук, кутежи, пьянство — всё это узнаваемые факты
биографии Булгарина. «Из военной службы его за дурное поведение
выгнали. Опухший от пьянства, оборванный…», — вспоминает о Булгарине Вересаев [Вересаев 1970: 340]. «Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя», — пишет о Сильвио Белкин. «Иностранное имя», вернее, прозвище (Видок)
носил и Булгарин, чья «таинственность» завязана на сотрудничестве
с тайной полицией. А портрет угрюмого, мстительного, тщеславного и завистливого Сильвио, которого отличал «крутой нрав и злой
язык», совпадает со словесным описанием Булгарина, данным его соратником Гречем:
…скаждым годом увеличивалось в нем чувство зависти, жад-
ности исвоекорыстия. Воснове его характера было что-то невольно дикое изверское. Он нискем неумел ужиться, был очень
162 II. ПРОЗА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
подозрителен ищекотлив ипри первом слове, при первом намеке
бросался на того, кто казался ему противником, совсею силою
злобы имщения [Вересаев 1970: 343].
Несостоявшаяся дуэль.
Историко-литературный ракурс
Сюжет «Выстрела» принято связывать с историей ранней дуэли
Пушкина с офицером Зубовым в Кишинёве (июнь 1822 года), на которую Пушкин «явился с черешнями и завтракал ими, пока тот стрелял. Зубов стрелял первый и не попал». Пушкин «ушел не стреляя,
но и не примирившись с Зубовым» (VI, 519). Сцена дуэли в «Выстреле» частично обыгрывает эти детали. Но только частично, поскольку
не стреляет Сильвио, оставляя за собой право выстрела, а черешни ест
граф. Кроме того, в «Выстреле» не одно, а три упоминания дуэли. Вызов на вторую дуэль не разрешается поединком вопреки всем ожиданиям. Из-за этого многие отвернулись от Сильвио, включая и его поклонника И. Л. П.
Если уж действительно обращаться к биографическому материалу,
то стоит проверить, была ли ещё какая-либо скандальная дуэль, кото-
рая вписывалась бы в тему Булгарина. Если была, то в повести произо-
шло наложение наиболее эффектных деталей разных дуэлей.
Такая дуэль действительно имела место, и она вызвала много толков в литературных кругах. Имеется в виду несостоявшаяся дуэль меж-
ду Булгариным и Дельвигом. Булгарину в то время было 35 лет, как
Сильвио в начале повести.
Поводом послужили слухи, которые Булгарин распускал
оДельвиге, пытаясь дискредитировать его как редактора готовя-
щегося альманаха «Северные цветы»— реального конкурента его
собственным изданиям. <…> 22 января 1825г. …П.А.Плетнев писал Пушкину: «Какие мерзости сДельвигом делают эти молодцы
заСеверные цветы. Уних наПарнассе толкучий рынок. Всë для
денег». Вапреле 1825г. Дельвиг вызвал Булгарина надуэль. Тот
отказался и, видимо, просил все забыть. <…> Известно также, что
отказом Булгарина отдуэли были возмущены многие литераторы.
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 163
«Дель<виг> послал ему ругательное письмо заподписью многих
лиц» [Кузовкина 2007: 289–290].
С Дельвигом Булгарин расправился пять лет спустя, устроив раз-
гон «Литературной газеты», о чём упоминалось выше. Сильвио приехал на расправу к графу через шесть лет и выстрелил в картину.
Скомканная концовка повести — один из главных недочётов Бел-
кина. Нарисовав контрастно и красочно образ Сильвио, он обходится
с ним в конце, как с эпизодическим персонажем, сообщая о его смерти
в двух словах: «был убит в сражении под Скулянами». Здесь на первый
план выходит жанр «действительности». Белкин передал, как сумел,
то, что услышал. Не забудем, что повествование в повести построено по типу матрёшки: рассказчику кое-что рассказывает Сильвио
и кое-что граф. И. Л. П., имевший, по его признанию, «романическое
воображение», зажёгся той частью повествования, коей сам был свидетель. Это сказалось на стиле, вдохновившем и Белкина. Обоих интересовала развязка истории с дуэлью. Всё, что за её пределами, не волновало
их в той степени, в которой волновала развязка. Здесь сымитирован
принцип нравоописания в его крайних проявлениях, когда писатель
и читатель устремлены к одному. «Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня», — признаётся И. Л. П.
(VI, 69). И только после этого добавляет в одном предложении о судьбе
Сильвио. Пушкин показывает, насколько характер подчинён сюжету
в авантюрном романе, весь интерес которого связан с интригой и «дей-
ствием». В то же самое время он даёт возможность увидеть, как это
работает в жанре «действительности».
Психология рассказчика, его пристрастия становятся основопо-
лагающими в формировании его высказывания. Фигура повествующего поясняет все издержки его стиля. Не что сказано и не как, а кто
кроется за словами — вот главное отличие пушкинского жанра от доминирующего стиля повествования, где герои зачастую звучат идентично, выражая не себя, а авторский замысел. Так, невыразительная
концовка Белкина неожиданно достраивает литературно-историче-
ский контекст.
Упоминание Скулян отсылает к сюжету Кирджали, впервые по-
явившемуся в стихах «Чиновник и поэт» (1824), затем в наброске
164 II. ПРОЗА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
стихотворения «Кирджали», а позднее разработанному в одноименной повести (1834), начинающейся так: «Кирджали был родом булгар»
(VI, 238). Существительное «булгар» служило отсылкой к Булгарину,
который и был разбойничьей фигурой в литературном кругу. По воспоминаниям Вересаева, Пушкин «в частных письмах называл Булгарина с Гречем “грачами-разбойниками”» [Вересаев 1970: 284]. Не говоря
уже прочих кознях, Булгарин действительно грабительски обошёлся
с рукописью «Бориса Годунова», из которой «целый ряд сцен позаимствовал» [Там же].
В то же время имя Сильвио ассоциируется с известным в то время
итальянским литератором Сильвио Пеллико, входившим в тайное общество карбонариев. Пеллико был арестован австрийским правительством и приговорен к смертной казни в 1820 году. Казнь была заменена заключением, и в 1830 году Сильвио вышел на свободу. Его судьба
и сочинения были широко известны. Пушкин написал проникновенную рецензию на его творчество, но это произошло гораздо позже, ког-
да Сильвио Пеллико опубликовал свою книгу «Об обязанностях человека» (1836). Приветствуя идеи книги, он тем не менее не разделял
мировоззрения Пеллико.
У Белкина такого подтекста быть не может, и поэтому его концовка вызывает недоумение. Пушкин тоже оставляет много белых пятен
в биографии своего героя, но в этом есть скрытый умысел.
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 165
«метель»: сретенье жанров
Многоракурсная картина
Девица К. И. Т. ткёт полотно своих рассказов, не отступая от схемы любовно-авантюрного сюжета (инициалы её имени складываются
в повелительное наклонение «тки»). Здесь тот же мотив блудной дочери,
что и в «Станционном смотрителе», но дочери, возвратившейся к отцу
и вознаграждённой за то счастливым браком и наследством.
Если читать на уровне занимательной фабулы, то в «Метели» действительно нет ничего от литературы «действительности». Можно, конечно, рассуждать о судьбе, экзистенциализме и прочих философских
понятиях, напрашивающихся во время прочтения повести, но не это
является предметом разговора в данном случае. Как в предыдущих повестях, смысл раскрывается посредством жанровой надсистемы сквозь
призму «встречного течения».
Учитывая, что «Метель» была заключительной в белкинском цикле, в ней как бы подытоживается сделанное в повестях, но на новом
витке. Жанр «действительности» обнаруживает себя в многоракурсном освещении повести.
Структурный подход выявляет отсутствие героев, которые хоть
как-то могли бы ассоциироваться со злодеями или жертвами.
С точки зрения процесса, наблюдается инверсия нравоописательной парадигмы «блудной дочери». Вопреки библейскому сюжету раскаивается в содеянном не дочь — раскаиваются родители. Пока Марья Гавриловна лежит в горячке, они пересматривают своё отношение
к неравному браку, осознав, наконец, что дочь «была смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что, вероятно, любовь была при-
чиною ее болезни» (VI, 75). Переоценка происходит на фоне формиро-
вания правдоподобного реалистичного психологического состояния
родителей, которое переводит повествование из схематичного догматического нравоописания в жанр «действительности».
Функция повествования состоит в создании специфической пред-
расположенности каждого героя, стоящего перед лицом неизвестного
будущего. В этом заключается спор с Булгариным, у которого «на “об-
стоятельства” и переносился основной акцент», а «роман строился
166 II. ПРОЗА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
как цепь событий и приключений, предполагавших непрерывное пе-
ремещение героя в географическом и социальном пространстве» [Вацуро 2002: 418]. Случаю всегда есть место в жизни. Главное, на какую
предрасположенность он попадёт. Иногда один и тот же случай может оказаться для одного счастливым, а для другого несчастным, как
это показано на судьбе двух героев, оказавшихся в условиях метельного настоящего.
Генезис вскрывает формирование характеров, отличающееся по методу от жанровой литературы, где первичным является сюжет, а характеры играют подчинённую роль, и за ними закреплены конкретные
роли, действия и диалоги, вытекающие из сюжета. В «Метели» первич-
ными являются характеры, которые сами пишут «сюжет» своей жизни.
Оператор — высшее начало.
Случай и предрасположенность
Повесть начинается с описания читательских пристрастий главной
героини. Они и будут определяющими в принятии решений. Так, клю-
чевую роль в её согласии бежать из дома и тайно обвенчаться сыграл
план, который Владимир методично излагал ей в письмах в стиле сюжета её излюбленных сентиментальных романов. Это сыграло не последнюю роль в окончательном решении Марьи Гавриловны, уверовавшей, по-видимому, в сюжет как в Бога.
Владимир Николаевич вкаждом письме умолял ее предаться
ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом кногам родителей, которые конечно будут тронуты
наконец героическим постоянством инесчастием любовников
искажут им непременно: Дети! придите внаши объятия (VI, 71).
Читая такую остроумную пародию на популярный в то время жанр,
невольно вспоминаешь реакции пушкинских друзей на «Повести…»
Но вот что интересно. Пушкин показывает, что в дальнейшем практи-
чески всё так и происходит, только с поправками, сделанными жизнью,
которая, словно строгий редактор, потребовала сменить жанр, выписать отношения более правдоподобно и психологично, и в результате
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 167
не дочь, а родители осознают свою ошибку и готовы изменить своё
решение.
То же относится и к кошмарам Марьи Гавриловны перед побегом,
когда «видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним
обвенчаться…» (VI, 71–72). «Бледный» и «окровавленный» только со
сцены мог бы молить «пронзительным голосом» о венчании. В действительности же у него вряд ли хватило бы сил, чтобы прошептать хоть
что-то. Здесь Пушкин также спародировал стиль популярного чтива,
словно показывая, насколько прочитанное сжилось с читателем, про-
никнув в его воображение и став второй реальностью.
«В контексте повести сны могут быть осмыслены только как знаки, поданные Провидением (традиционная для Пушкина 1830-х годов
функция сна)», — полагает Кибальник [Кибальник 1995: 73]. Частично
так. Но это не единственная функция снов Марьи Гавриловны.
В конце мы действительно узнаём о печальной судьбе Владимира,
о том, что он ушёл в армию в 1812 году, был тяжело ранен под Бородином и вскоре умер. Возможно, истекая кровью на траве (битва произошла 26 августа по старому стилю, стало быть, земля была покрыта
травой), в последние минуты жизни Владимир действительно думал
о Марье Гавриловне. Но в жанре «действительности» эти подробности
опущены. «Действительность» «переписана» в приглушённых тонах —
информативно и скупо, как в похоронке. «Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов» (VI, 76). Конечно в поле Белкина такое невыразительное сообщение расценивается
как недочёт — наподобие того, что в конце «Выстрела» (см. в настоящем издании: «“Выстрел”: дуэль с искусством»). Булгарин развернул
бы это куда сочнее! Тот факт, что Пушкин решил эту часть по-другому, говорит о намеренных нововведениях. Приём резкого несоответствия двух типов повествования должен привлечь внимание читателя
и дать возможность лучше понять существо жанра «действительности».
Сентиментальный сюжет, зарождающийся в воображении возлюбленных, идёт бок о бок с «действительностью», которая переделывает его на свой лад. Отсюда создаётся впечатление, что романтический
сюжет постоянно хромает и сворачивает не в ту сторону. Владимир,
казалось бы, всё просчитал и предусмотрел, сумев разработать план,
168 II. ПРОЗА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
по которому всё держалось в строгой тайне, и даже нашёл священника, готового повенчать молодых в ближайшее время. Но тут случился
«сорокалетний корнет Дравин», согласившийся «с охотою» стать сви-
детелем на венчании.
В поле Белкина это чистейшей воды подражание Булгарину, ставившему на случай. В предисловии к «Ивану Ивановичу Выжигину»,
оформленному как «Письмо к Его Сиятельству Арсению Закревскому»,
Булгарин пишет: «Мой Выжигин есть существо доброе от природы,
но слабое в минуты заблуждения, подвластное обстоятельствам — одним словом: человек, каких мы видим в свете много и часто» [Булга-
рин 1830: XIX]. То же можно было бы сказать и о Владимире. Но только о белкинском Владимире. В пушкинском поле взаимодействие героя
и внешних обстоятельств решается по-другому.
Прежде всего, мы не знаем, был ли Владимир «существом добрым
от природы». Пушкин не даёт ничего, что помогло бы судить об этом.
Мы даже не знаем, как выглядит Владимир, что заставляет особо тщательно анализировать его внутреннее. Всё, что мы знаем о нём — это
его происхождение, художественные способности и влюблённость
в Марью Гавриловну. Вскоре выясняется, что он также был склонен
к авантюрным поступкам. Согласимся, что уговорить возлюбленную
на тайное венчание мог тот, кто имел авантюрные склонности. Герой
другого типа на это не пошёл бы. В качестве примера возникают в памяти Андрей Болконский и Курагин. Конечно, Владимир не Курагин,
но эпизод с Дравиным вскрывает его новые стороны.
Дравин настойчиво «уговаривает» и «уверяет» Владимира сделать
то, чего тот делать не должен. «Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владими-
ра остаться у него отобедать и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет» (VI, 73). Вопрос: почему Владимир так быстро
согласился с формулировкой Дравина о «проказах»? Не потому ли что
и ему это напоминало «прежние времена»? Или он на миг забыл, что
его случай не имеет ничего общего с «приключением» и «проказами»?
Каков бы ни был ответ, он не в пользу Владимира.
Дравин является поворотным моментом повествования. Не случайно его фамилия созвучна английскому drive ‘стимул, побуждение’,
что соответствует функции этого героя. Фамилия Дравин ещё больше
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 169
указывает в сторону родины нравоописания. Это первая значащая фамилия в повести, и она символизирует перелом. Согласие отобедать
с Дравиным меняет направление повести.
Напомню, что герои первой половины повествования не имеют
фамилий — нам даны только их имена. Значащими в нравоописании
всегда были фамилии. Именно они традиционно ориентировали читателя относительно морального облика героев и их функции. Критикуя
художественный метод Булгарина, Пушкин пишет:
Г-н Булгарин наказует лица разными затейливыми именами:
убийца назван унего Ножевым, взяточник— Взяткиным, дурак—
Глаздуриным ипроч. Историческая точность одна недозволила
ему назвать Бориса Годунова Хлопоухиным, Димитрия Самозван-
ца Каторжниковым, аМарину Мнишек княжною Шлюхиной; зато
илица сии представлены несколько бледно (VII, 172).
В отличие от фамилий булгаринских героев, пушкинские фамилии
звучат вполне реалистично. Тем не менее в них тоже кроется некий намёк, о котором можно лишь догадываться по ассоциации с функцией
героев. Это ново, и это — «встречное течение», на котором достижения предшественников совершенствуются в соответствии с новыми
задачами.
С того момента как Владимира убедили, что «сюжет» его помолвки
авантюрный, он начинает испытывать повороты судьбы, свойственные
героям сентиментально-авантюрного романа.
Принцип народности
По Пушкину, «климат, образ правления, вера дают каждому на-
роду особенную физиономию, которая более или менее отражается
в зеркале поэзии» (VII, 28–29). Поскольку климат стоит первым в пушкинском определении, и он же косвенно отражён в названии повести,
с него и начнём.
В отличие от жанровой литературы, где описания природы играют
подчинённую роль, в «Метели» климат сам является действующим лицом. Это реалистично: если не учитывать климатических особенностей,
170 II. ПРОЗА НА ВСТРЕЧНОМ ТЕЧЕНИИ
можно попасть в затруднительное положение. Климатические условия
рождают свои «сюжеты» в каждой культуре. Это и будет одной из осо-
бенностей её образа «в зеркале поэзии».
Вмешательство климатических условий в отношения героев «Ме-
тели» возникает уже в начале повествования. «Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее» (VI, 71). Здесь
природные условия играют двоякую роль. С одной стороны, они разлучают любящих, а с другой — способствуют росту их душевной близости в участившейся переписке.
Относительно пассивная роль природы сменяется активной фазой,
как только герои решают перейти от слов к делу. С этого момента дух
зимы являет себя в образе метели, которая в каком-то смысле звучит
эхом гусарской попойки и воплощением «проказ».
Природа и характер здесь находятся в том соответствии, которое
делает их частью единой культуры.
«Образ правления» находит косвенное воплощение в теме отечества,
которой открывается повесть: «В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную» (VI, 70). Томашевский уточняет в комментарии: «В рукописи
было: “в эпоху, столь живо описанную Ф. Н. Глинкою, перед кампаниею”.
Пушкин имел в виду “Письма русского офицера”» [Томашевский 1977–
1979, т. 6: 519]. «Письма» Глинки — «не только новаторское комбиниро-
ванное путешествие, начинающее собой путешествие нового времени,
но и летопись роста национального сознания» [Пономарев 2012: 22].
Если герои «Писем» Карамзина — учёные, поэты и философы, то «герои
“Писем” Глинки — это император, полководцы и прежде всего генерал
Милорадович, адъютантом которого он состоит» [Там же].
Разумеется, в пушкинское время в кругу литераторов отсылка
к Глинке прочитывалась сразу. Так же, пожалуй, как поставленное в позиционную близость к ней сообщение, что «Марья Гавриловна была
воспитана на французских романах» (VI, 70). Воспринятые в единстве
оба упоминания подводят к теме противостояния России и Франции,
которая в дальнейшем проявляется в мотиве войны 1812 года, прямо
связанной с образами двух главных героев.
В плане жанра видим то же противостояние французского романа
и русской действительности, где метель развеивает французские небылицы. Это относится к развязке повести. Слушая объяснение Бурмина,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]