Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«На встречном течении» Пушкин сквозь призму Веселовского
.pdf
Пушкинская «матрёшка»… 111
Всё это имело целью обратить внимание на то, как строится об-
раз литературного героя и как следует его интерпретировать, придавая значение особенностям, присущим тому или иному складу ума,
души, интеллекта. Это сближало представления Погорельского с жанром «действительности».
Посредством диалога писателя и Двойника Погорельский не толь-
ко призывал раздвинуть рамки жанра и отойти от схематичного изображения характеров, но и разработал способ анализа литературного
героя. При этом он обозначил границы массовой литературы и её отличие от литературы большой. Так, вокруг гофманского сюжета о механической кукле, в которую влюбился молодой человек, Погорель-
ский разворачивает диалог о правдоподобии.
Что касается допервого вопроса вашего,— отвечал Двой-
ник,— можетли человек влюбиться вкуклу? то, мне кажется,
мудреного вэтом ничего нет. Взгляните насвет: сколько встретите вы кукол обоего пола, которые совершенно ничего иного
неделают иделать неумеют, как только гуляют поулицам, пля-
шут на балах, приседают иулыбаются [Погорельский 2010: 58].
Здесь и роль психологии в анализе подтекста, и проблема поверх-
ностного прочтения, и параллели со средним читателем, не отличающим жизненный образ от его схематичного изображения.
Ещё одним существенным вкладом Погорельского в повество-
вательный жанр были инновации, связанные с образом повествователя. Его диалог писателя и Двойника, где Двойник олицетворяет
рациональное начало, а писатель — художественную интуицию, отражает механизм творческого процесса. Произведение должно не-
сти мысль и образ, не сбиваясь при этом на дидактику. Разделение
писателя на две физические ипостаси в «Двойнике» делает творче-
скую лабораторию зримой. У Погорельского ни одна из ипостасей
не доминирует.
Пушкин был не только знаком с творчеством Погорельского, но
и с восторгом относился к его произведениям, публикуя их на страницах «Литературной газеты». Аналитические и художественные находки Погорельского не прошли мимо него.
112 II. Проза на «встречном течении»
Его повествователь в «Повестях Белкина» выстроен по той же мо-
дели писателя и Двойника, где писатель представлен фигурой Белкина,
а Двойник — Пушкина. Если в этом и проглядывает «эффект двуголосого слова» [Дарвин, Тюпа 2001: 158], то не в смысле смешения жанров
притчи и анекдота, несомненно, присутствующего в тексте повестей,
а в смысле наложения коммерческого жанра на жанр «действительности». Результатом этого и является «двоякое эстетическое завершение» [Хализев, Шешунова 1989: 42], показывающее несостоятельность
коммерческого жанра.
В литературоведении принято считать, что Белкин оттенён нази-
дательностью и серьёзностью, тогда как Пушкин «стирает “указующий
перст” своего “предшественника” лукавым юмором» [Там же: 43]. Безусловно, пушкинский юмор идёт параллельно серьёзному тону Белкина,
но не только чувством юмора отличается Пушкин. У его имплицитного
двойника несколько функций в «Повестях». Во-первых, он показывает
несостоятельность самого жанра, в котором работает Белкин. Во-вто-
рых, он вводит в повествование контекст литературной борьбы и литературного процесса. В-третьих, на основании этого он формирует
подтекст и при помощи деталей биографического характера кодирует
признаки реальных лиц и событий. Свою художественную задачу он
выполняет изящно и с чувством юмора.
Каждая повесть представлена одной из разновидностей нравоописания. Всё, что прямо связано с сюжетом и стилем повествования —
белкинское, остальное (подоплёка, контекст и подтекст, архитектоника
и прочее) — пушкинское. Сталкивая оба жанра, Пушкин даёт возможность убедиться воочию, почему нравоописание нежизнеспособно.
В примечаниях к вступительной части «От издателя» Пушкин
приводит инициалы «особ», от которых Белкин услышал свои исто-
рии. То же делает и Двойник Погорельского, только не в примечани-
ях, а в развёрнутой форме, анализируя и повествователя, и его сюжет.
Несогласитесьли вы сомною, что есть некоторое сходство
между этими двумя историями?— продолжал Двойник.— Что
до меня касается, томне кажется, что происшествие сграфинею Ст** не что иное, как подражание Цицерону, раскрашенное,
Пушкинская «матрёшка»… 113
преувеличенное и приноровленное к новейшему вкусу (курсив
мой.—В.З.) [Погорельский 2010: 30].
Истории, которые пересказывает Белкин, так же включают в себя
известные сюжеты, в частности, шекспировские. Об использовании
шекспировских сюжетов в «Повестях» существует обширная литература. М. Елифёрова развивает интересную идею, что шекспировские
сюжеты в «Повестях» даются в пересказе Белкина. Это и есть то самое
подражание, «приноровлённое к новейшему вкусу», о котором писал
Погорельский. Белкин переделывает Шекспира на свой лад и переделывает, добавим, под впечатлением стиля своего кумира — Булгарина, отражающего массовый вкус и массовое восприятие, в том числе
и шекспировских переделок.
Так постепенно формируется «встречное течение», в которое ис-
подволь вливается новая пушкинская струя.
. «Повести Белкина»:
литература «действительности» и маслит
«Повести» как цикл. Дифференция жанров
«Повести» предстают в циклическом разворачивании аллюзий, мотивов и идей и представляют собой «книгу, обдуманную одним человеком и проникнутую единством духа» (VII, 98).
На цикличности «Повестей» сходятся многие учёные, хотя анализ
повестей далеко не всегда связан с цикличностью. Как правило, вопрос
цикличности связывается с поиском мотивов, тем, сюжетов, героев и других элементов повествования. Всё это также будет рассмотрено, но с точки зрения надсистемы, которая понимается здесь как жанр. Подобное понимание жанра отражено и в определении И. Шайтанова: «Жанр — путь
выхода на уровень целого, способ художественного завершения, соотносящий каждое отдельное произведение с традицией и определяющий
его место в той реальности, в которой оно бытует» [Шайтанов 2011а: 33].
Поскольку в литературоведении термин «жанр» традиционно охватывает большой спектр понятий, уточню ещё раз, что имеется в виду
в данном случае.
То, что названо здесь жанром, относится не к жанровой форме
(роман, повесть, притча, анекдот, новелла и т. п.), а к жанровому виду
и типу, которые влияют на многообразие жанровой формы и служат
её постоянному обновлению и усовершенствованию. Жанровый вид
вмещает в себя жанровые типы, а те в свою очередь включают жанровые стили. Каждый жанровый вид и тип имеет свою специ фику, отли-
чающую его от других жанровых видов. По сути, это та же «матрёшка»
в системном представлении. Для простоты можно сказать, что жан-
ровый вид и тип отвечают на вопрос «какой» (нравоописательный,
авантюрный, рыцарский и т. п.), тогда как жанровая форма отвечает на вопрос «что» (рассказ, повесть, новелла, поэма и т. п.). Жанровые формы согласуются с жанровыми видами и типами. Например,
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 115
нравоописание имеет свою специфику, а жанр «действительности» —
свою. В то же время они включают одни и те же формы, но преобразованные в соответствии с жанровой природой того или иного вида
и (или) типа. Так, нравоописательный роман будет отличаться от романа «действительности» наличием специфических особенностей,
присущих нравоописанию.
Попутно отмечу, что вслед Веселовскому я отношу эпос, лирику
и драму к родовым понятиям. Они в свою очередь делятся на родовые
виды, связанные с ритмической организацией слова — ритмически
организованные, ритмически неорганизованные и смешанные. Родо-
вые виды делятся на родовые формы — стихи, повествование, пьесы, —
которым присущи стили поэтические и прозаические.
В сочетании стилей и форм возникают понятия поэзии и прозы,
которые объёмнее и многоаспектнее стихотворных и нестихотворных
видов и форм, так как в основе поэтических и прозаических стилей лежит не слово, а образ. Не всякие стихи мы назовём поэзией, не всякое
повествование — прозой, и не всякую пьесу — драмой (см. в настоящем издании: «“Борис Годунов”: проблемная комедия»). Понятие поэзии
и поэтического описывает сущностные качественные характеристики
не только в сфере литературы и искусства, но и в других областях. Понятие прозы также не однозначно. С одной стороны, оно употребляется как сниженное и прагматичное использование образа, а с другой
на оборот — выделяет образное богатство, служа разделителем между текстом художественным и нехудожественным. Поэтому термины
«поэзия» и «проза» целесообразнее рассматривать как понятийные,
а не видовые или родовые. Мера и тип образности определяет дальнейшую дифференциацию родовых форм и видов на художественные
и нехудожественные. Дальше идёт дифференциация жанров (см. выше).
Таково вкратце моё рабочее определение этих категорий, которого
я здесь буду придерживаться. Для нас важно внести все эти уточнения,
поскольку речь в дальнейшем будет вестись о наличии двух жанровых
видов в «Повестях»: нравоописания и жанра «действительности» — про-
являющих себя по-разному в одной и той же жанровой форме повестей.
Точно так же мотивы, образы и темы будут рассмотрены с точки зрения
их различной функции в этих жанровых видах. Работа В. Тюпы [Тюпа
2009] очень точно показывает, как звучит один и тот же мотив «истории
116 II. Проза на «встречном течении»
блудного сына» в двух жанровых видах, обретая признаки то притчи,
то анекдота (притча и анекдот для меня — жанровая форма).
В «Повестях», помимо этого мотива, есть ещё и другие, речь о кото-
рых пойдёт ниже. Какой из них является главным или ключевым, циклообразующим — в нашем случае неважно. Предметом рассмотрения
цикличности «Повестей» будет «встречное течение», включённое в более широкую систему, связанную с жанром «действительности», которая
в свою очередь описывается ещё более объёмной системой — историко-литературной. В этих рамках мы и станем определять цели, функции, процессы преобразования и истоки мотивов и образов в цикле.
С точки зрения структуры жанр «действительности» включает
аспекты, отражённые «в зеркале поэзии» (VII, 28). Из внешних — это
климат, образ правления, вера, среда. Из внутренних — это «образ мыслей и чувствований», обычаи, поверья и привычки, принадлежащие
«исключительно какому-нибудь народу» (VII, 28–29).
• Функция связана сформированием народности влитературе.
• Процессом движет «встречное течение».
• Оператор— автор поэзии «действительности».
• Генезис— историко-литературная ситуация вобласти жанра в«отечественной литературе» того времени.
Весь круг тем, образов и мотивов будет проведен через эти ракур-
сы явно или неявно.
Знаменательная черта— в литературе о«Повестях» порядок рассмотрения ихвсегда подчинен расположению повестей
вихокончательной печатной редакции, вне зависимости отпро-
слеживания реальных этапов генезиса цикла и, ябы сказал, своеобразного ритма работы над циклом итех дополнительных им-
пульсов, которые могли иметь место втворческой «биографии»
этих произведений [Гей 1989: 13].
Мы будем рассматривать повести, придерживаясь той последовательности, в которой они писались. Дальнейшая перетасовка повестей
и её значение — это отдельная тема. Оригинальная последовательность
даёт лучшее представление об эволюции пушкинского замысла, о том,
что стало его первоначальной завязкой, кульминацией и развязкой.
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 117
«Гробовщик»: ПробужДение литературы
«
Действительности»
Готическое нравоописание. Пушкин и Погорельский
Разговор в «Гробовщике» выстраивается вокруг готического нравоописания, но с позиций жанра «действительности» и в рамках историко-литературной надсистемы. Готический роман в 1830-е годы уже
не воспринимался всерьёз. Он «был дискредитирован журнальной
критикой» и «прошел через горнило травестии и пародирования» [Вацуро 2002: 420]. В этом была немалая заслуга Погорельского, чьё имя
упоминается в «Гробовщике» в связи с будочником Юрко. «Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдою, как почталион
Погорельского», — пишет Пушкин о Юрко, очерчивая зону дискуссий о готическом жанре. Сам факт, что имя Погорельского открывает цикл «Повестей», говорит о многом, учитывая вклад Погорельского
в теоретическое обсуждение нравоописательного и готического жанра.
Почтальон Погорельского — персонаж «Лафертовской маковницы», которая вошла в пятую книгу «Двойника». Прочитав эту повесть,
Пушкин пришёл в восторг, написав брату: «Душа моя, что за прелесть
бабушкин кот! Я перечел два раза и одним духом всю повесть, теперь
только и брежу Три<фоном> Фал<елеичем> Мурлыкиным. Выступаю
плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину» (27 марта
1825 года). Помимо художественных достоинств «Лафертовская маков-
ница» отмечена и существенными жанровыми новшествами. Вопреки требованиям готического повествования, Погорельский завершил
повесть открытой концовкой, оставив читателя в недоумении. Это нововведение вызвало возражения А. Ф. Воейкова, редактора «Русского
инвалида», и он собственноручно дописал развязку для «Маковницы».
В таком виде она предстала перед читателем «Литературных новостей»
в 1825 году. В книгу вошёл оригинальный вариант повести, на основании которого Погорельский выстроил «Диалог».
В «Диалоге» Погорельский сталкивает две позиции относительно готического нарратива — традиционную и новую. Писатель у Погорельского выступает повествователем традиционного жанра ужасов. Его истории почерпнуты из древних источников и пересказаны
118 II. Проза на «встречном течении»
по традиционной схеме. Двойник делает обзор тем и мотивов готики,
показывая, как один и тот же сюжет переходит от одного повествователя
к другому «с небольшими отступлениями», работая на потребу публики. «Приключения с мертвецами, которые беспокоят живых, потому что
кости их не погребены, также очень часто… встречаются», — говорит
Двойник, словно подсказывая Пушкину сюжет для «Гробовщика» [Погорельский 2010: 97]. И не только сюжет. История гробовщика Адриана
Прохорова, выстроенная по готическому образцу, также завершается
открытой концовкой, и вопрос, в чём смысл повести, остаётся открытым.
В «Гробовщике» готическое распространяется только на сферу сна,
что служит отсылкой к «Светлане» Жуковского, чей эпиграф замыкает
«Повести», превращая их в цикл. С наступлением дня в права вступает
жанр «действительности», который и даёт возможность ретроспективно проанализировать истоки сновидения Адриана. Они связаны с действительностью Адриана — с тем, как он вёл бизнес со своими клиентами. Его сон — это самая что ни на есть небывалая комбинация бывалых
впечатлений, которых у Адриана набралось немало за всю его профессиональную жизнь, где не обошлось без махинаций.
Поскольку рамки готического ограничены сферой сновидений, ни-
чего из снов не перебрасывается на реальность. В реальности царит жанр
«действительности». Поэтому и говорящие фамилии не оправдывают
своего назначения, как это принято в готическом нравоописании. Например, фамилия Трюхиной настраивает на то, что Трюхина превратится в труху, т. е. умрёт. Но умирает она только во сне Адриана, ждущего её
смерти, а в «действительности» она продолжает здравствовать. Это эффект обманутых ожиданий, служащий знаком прихода нового жанра
на «встречном течении», о котором Белкин, разумеется, не имеет понятия. Он расписывает то, что ему интересно, и пробрасывает всё остальное.
Белкин — любитель. Сюжет его размыт, неясен, не упорядочен. Впе-
чатление, что повесть написана новичком, не знающим азов готиче-
ского жанра и не понимающим, как развить готическую сцену, чтобы
она была действительно «ужасной». Опытный писатель, работающий
в этом жанре, посоветовал бы Белкину отказаться от деталей, не воссоздающих атмосферу «ужаса», поработать над образами мертвецов,
над повисшей в воздухе линией купчихи, линией масонства и прочего,
и прочего. Увы, кроме ключницы и соседа, никого поблизости не было.
«Повести Белкина»: литература «действительности»… 119
Не только говорящие фамилии, но и мотив франкмасонства не срабатывает в белкинском повествовании. Начало 1820-х годов в России
было ознаменовано приездом известных немецких мистиков Иоганна Евангелисты Госснера и Игнаца Линдля. Их миссия состояла в том,
1
чтобы духовно направлять движение «пробуждённых»
. Стал ли Адриан «пробуждённым» после пробуждения — неясно, но направленность
его сна звучит комическим отголоском «пробуждения».
В контексте франкмасонства сапожник Готлиб Шульц выглядит
шуточной ассоциацией с родоначальником западной теософии Якобом Бёме, тоже сапожником. Белкин вряд ли знал о Бёме. Немудрено,
что разговор сапожника и гробовщика во время их первой встречи са-
мый что ни на есть прозаичный. Сапожник судит обо всём не свыше
сапога, а гробовщик — не дальше гроба. Но не этой ли простоты ожидает средний читатель от коммерческих произведений?
Сюжет сна не имеет никакого разрешения в реальности. Сон Адриана явно не «прорицатель муки», как и сон Светланы (сравнение юмористическое). Контрастирует и стиль двух частей повествования. В готической части он тяжеловесен, местами даже витиеват, с длинными
высказываниями, пересыпанными эпитетами, наподобие того, как это
высмеял Пушкин в черновом наброске «Проза». В жанре «действительности» он прост, информативен и краток.
Луна сквозь окна освещала ихжелтые исиние лица, ввалив-
шиеся рты, мутные, полузакрытые глаза ивысунувшиеся носы…
Адриан сужасом узнал вних людей, погребенных его старания-
ми, ивгосте, сним вместе вошедшем, бригадира, похороненного
вовремя проливного дождя. Все они, дамы имужчины, окружили
гробовщика споклонами иприветствиями, кроме одного бедняка,
недавно даром похороненного, который, совестясь истыдясь своего рубища, неприближался истоял смиренно вуглу.
Ср.:
Солнце давно уже освещало постелю, накоторой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза иувидел перед собою работницу, раздувающую самовар (VI, 86, 87).
120 II. Проза на «встречном течении»
Немного о гробах. Историко-литературный ракурс
На «действительность» Адриана накладывается ещё одна «действи-
тельность», связанная с литературными кругами и литературной жизнью
пушкинского времени. Намёки на это рассыпаны в тексте, формируя литературный метауровень, на котором проступает сатирическая окраска
«действительности», связанной с отношениями в кругах литераторов.
Литературный аспект присутствует уже в эпиграфе из «Водопа-
да» Державина:
Не зрим ли всякий день гробов,
Седин дряхлеющей вселенной?
«Высокий смысл философской оды и трагическое звучание в данном случае не могут быть ни отброшены, ни оставлены в стороне только потому, что они предваряют произведение контрастно сниженное,
травестийно-шуточное», — резонно замечает Н. К. Гей [Гей 1989: 16],
выстраивая в дальнейшем трактовку «Гробовщика» на «стяжении»
пушкинского мира и пушкинского стилевого синтеза. Н. Гей развора-
чивает свой тезис, аргументируя возможность такой интерпретации
эпиграфа тем, что хоть «Адриан и его пожитки на похоронных дрогах
не призваны обратить высокое содержание эпиграфа в буффонаду, они
придают изображаемой повседневности черты мрачного драматизма.
Пушкин может себе позволить кого бы то ни было поставить лицом
к лицу с вечными вопросами бытия» [Там же].
Разумеется, Пушкин может позволить себе даже самое невероятное, но при этом он очень последователен в создании атмосферы своих произведений. «Мрачного драматизма» в «Гробовщике» не ощущается, и обоснования его у Н. Гея скорее умозрительны.
Эпиграф из поэмы Державина скорее всего служит отсылкой к исто-
рико-литературному контексту. Имеются в виду строки из восьмой
главы «Евгения Онегина»: «Старик Державин нас заметил / И, в гроб
сходя, благословил». Речь здесь вовсе не о гробах, а о преемственности, о том, как «Державин благословил мальчика-Пушкина вместе с его
музой, благословил его союз с музой» [Еськова 1999: 30]. Не забудем,
что Пушкин завершил работу над этой главой 25 сентября 1830 года
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]