Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Феномен полиса в современной зарубежной историографии. Реферативный сборник
.pdf
жертву политическим амбициям враждующих группировок. Соответственно, было бы ошибкой определять греческий полис как
«независимый город-государство», считает М.Х. Хансен, а дефиниция «автономный город-государство» вообще лишена смысла,
поскольку в современных языках «автономия» означает лишь местное самоуправление. С его точки зрения, взаимосвязь между
концепцией autonomia и концепцией полиса
нута как искусственная конструкция современных ученых, не
имеющая оснований в источниках архаического и классического
периодов. Такая взаимосвязь возникает только в эллинистическую
эпоху, когда autonomia стала означать уже не «независимость», а
«самоуправление» под верховной властью эллинистических царей
(1, с. 172; 2, с. 18–21; 4, с. 79 –83).
Одной из идеологических основ современного либеральнодемократического взгляда
димости строгого разграничения государства и (гражданского)
общества, т.е. в конечном счете четкого разделения публичной и
частной сфер и недопустимости вмешательства государства в то,
что относится к частной сфере. Полис же, по мнению ряда исследователей, начиная с Н.Д. Фюстель де Куланжа, был таким
политического сообщества, которое жестко контролировало и регулировало все аспекты человеческой жизни: политику, экономику, религию, мораль, семью, образование, воспитание и т.д. Пронизывая все сферы общественной и частной жизни, полис, таким
образом, с их точки зрения, не был государством, но своеобразным
сплавом государства и общества. Современное разграничение
жду ними тесно связано с концепцией прав личности, чаще всего
закрепленных в конституции и призванных создать барьер между
государством и обществом. Преобладает мнение, что даже афиняне в эпоху демократии не имели представления о правах личности
и что власть в греческом полисе в принципе, независимо от формы
правления, носила тотальный
Идея всевластного и всюду проникающего государства была
детально разработана Платоном в трактатах «Государство» и «Законы». Прототипом представленной им модели идеального полиса
в реальной действительности была Спарта, где имели место общественное (государственное) воспитание, регулирование браков и
семейной жизни, имущественных отношений, быта и нравов граждан. Однако в Афинах,
сфера (to koinon или demosion) и частная сфера (to idion) разграничивались достаточно четко. Семейная жизнь, деловая жизнь, мно-
на государство является тезис о необхо-
характер.
пишет М.Х. Хансен, напротив, публичная
должна быть отверг-
типом
ме-
81
гие типы религиозных ассоциаций относились к частной сфере,
тогда как публичная сфера идентифицировалась со сферой полиса
и была исключительно политической сферой. Вместе с тем, отмечает М.Х. Хансен, дихотомию общественного и частного в Афинах не следует рассматривать в плане противопоставления индивида и государства (как в современном мире),
индивида здесь противостоит не власть государства, но общественный контроль. Отсюда понятно стремление афинян провести
границу не между индивидом и государством, а между частным
лицом (idiotes) и политически активным гражданином (politeumenos). В политической сфере граждане (politai) были резко отделены от неграждан, но в частной сфере они сливались с ними.
ким образом, в Афинах между полисом (как ассоциацией граждан
для решения политических дел) и обществом существовало весьма
заметное разграничение (4, с. 88– 91; 7, с. 19–21).
В современном демократическом государстве различие между публичной и частной сферами является основным условием
свободы индивида жить по собственному усмотрению. И этот тип
«индивидуальной» свободы, как полагает большинство
не был свойственен греческому полису, где свобода (eleutheria)
граждан состояла главным образом в коллективном принятии решений в народном собрании, т.е. ограничивалась политической
сферой. Однако, пишет М.Х. Хансен, это заключение верно только
применительно к Спарте, но не к Афинам, где свобода участвовать
в политической жизни («управлять и быть управляемым
ди», согласно формуле афинских демократов), распространявшаяся только на граждан, сочеталась со свободой от вмешательства
должностных лиц полиса в частную жизнь, распространявшейся
на всех, кто проживал в Афинах, за исключением рабов (а если
верить критикам афинской демократии, то и на этих последних
тоже) (4, с. 91–98).
Таким образом, отмечает датский
том, был ли греческий полис сплавом государства и общества, зависит от того, какая модель полиса – спартанская или афинская –
была нормой в классической Греции. Анализ источников позволяет, по его мнению, считать, что нормой, скорее, была афинская
модель. Тогда как уникальность Спарты, ее отличие от всех
полисов, которое постоянно подчеркивалось всеми античными писателями, определялись именно тем, что спартанский полис регулировал и контролировал все стороны жизни общества (1, с. 169–
170; 4, с. 100–102).
историк, ответ на вопрос о
так как свободе
Та-
историков,
по очере-
других
82
Впрочем, как считает нужным подчеркнуть М.Х. Хансен, все
это не означает, что Спарта, несмотря на ее специфику, не была
полисом в той же степени, что и Афины. Факт наличия или отсутствия в том или ином полисе слияния государства и общества не
имеет отношения к его статусу как полиса,
полагает исследователь. Он важен лишь для современных историков, пытающихся
ответить на вопрос: был ли полис государством или, точнее, государством в современном либерально-демократическом смысле?
Проведенный анализ концепций полиса и государства выявил как элементы сходства, так и черты различия между ними.
Однако, несмотря на все своеобразие полиса как типа
политического сообщества, один из элементов сходства его с государством
имеет, с точки зрения М.Х. Хансена, принципиальное значение.
Современная концепция государства, пишет он, тесно соединена с
концепцией гражданства, а гражданство определяется как установленное законом наследственное членство индивида в государстве, посредством которого гражданин приобретает политические,
социальные и экономические
права, которыми негражданин – член
данного сообщества – не пользуется или пользуется только частично. Точно так же понятия «гражданин» (polites) и «гражданство» (politeia) являлись базовыми элементами политических систем
классической (греческой и римской) античности и определялись
аналогичным образом. В этом важном отношении современная
концепция государства ближе концепции полиса, чем любая другая концепция политического
сообщества в хронологическом промежутке между полисом и современным государством. И в этом
контексте перевод слова polis как «город-государство» вполне
правомерен, заключает М.Х. Хансен (4, с. 122–123).
Список литературы
1. Hansen M.H. The Hellenic Polis // A comparative study of thirty city-state cultures:
An investigation conducted by Copenhagen Polis Centre / Ed. by Hansen M.H. –
Copenhagen: Kgl. danske vid. selskab, 2000. – P. 141–187.
2. Hansen M.H. Introduction: The Polis as a citizen state // The ancient Greek city-
state: Symp. On the occasion of 250
ences a. Letters, July 1–4, 1992 / Ed. by Hansen M.H. – Copenhagen, 1993. – P. 7–
29.
th
anniversary of the Roy. Danish Acad. of Sci-
83
3. Hansen M.H. Introduction // The imaginary polis, Symposium, January 7–10, 2004 /
Ed. by Hansen M.H. – Copenhagen: Roy. Dan. Acad. of Sciences a. Letters, 2005. –
P. 9–24.
4. Hansen M.H. Polis and city-state: An ancient concept and its modern equivalent:
Symposium, Jan. 9, 1998. – Copenhagen: Roy. Danish Acad. of Sciences a. Letters,
1998. – 217 p. – Bibliogr.: p. 142–153.
5. Hansen M.H. The Polis as an urban centre: The literacy and epigraphical evidence //
The Polis as an urban centre and as a political community: Symposium, Aug. 29–31,
1996 / Ed. by Hansen M.H. – Copenhagen: Roy. Danish Acad. of Sciences a. Letters, 1997. – P. 9–86.
6. Hansen M.H. Was the Polis a State or Stateless Society? // Even more studies in
the Ancient Greek Polis: Papers from the Copenhagen Polis Centre 6 / Ed. by Nielsen Th.H. – Leipzig: Steiner, 2002. – P. 17–47.
7. Hansen M.H. Was Athens a democracy?: Popular rule, liberty and equality in an-
cient and modern political thought. – Copenhagen: Kgl. danske vid. selskab, 1989. –
47 p. – Bibliogr.: p. 45–47.
84
СПАРТА: УНИКАЛЬНЫЙ ИЛИ ТИПИЧНЫЙ ПОЛИС?
НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА СПАРТАНСКИЙ ПОЛИС
С. ХОДКИНСОНА
(Сводный реферат)
1. ХОДКИНСОН С. РАЗВИТИЕ СПАРТАНСКОГО ОБЩЕСТВА
И ИНСТИТУТОВ В АРХАИЧЕСКИЙ ПЕРИОД.
HODKINSON S. The development of Spartan Society and institutions in the Archaic period // The development of the Polis in Archaic Greece / Mitchell L.G., Rhodes P.J. (eds.) – L.; N.Y.:
Routledge, 1997. – P. 83–102.
2. ХОДКИНСОН С. БЫЛА ЛИ КЛАССИЧЕСКАЯ СПАРТА
ВОЕННЫМ ОБЩЕСТВОМ?
HODKINSON S. Was classical Sparta a military society? // Sparta
and war / Eds Hodkinson S., Powell A. – Swansea: Classical press of
Wales, 2006. – P. 111–162.
3. ХОДКИНСОН С. НАСЛЕДОВАНИЕ, БРАЧНЫЕ ОТНОШЕ-
НИЯ И ДЕМОГРАФИЯ: ПЕРСПЕКТИВЫ УСПЕХА И УПАДКА КЛАССИЧЕСКОЙ
HODKINSON S. Inheritance, marriage and demography: Perspectives upon the success and decline of classical Sparta // Classical
Sparta: Techniques behind her success / Ed. by Powell A. – L.:
Routledge, 1989. – P. 79–121.
Реферируемые статьи известного британского историка,
специалиста по истории древней Спарты Стивена Ходкинсона могут служить ярким примером весьма распространенного в западной историографии крайне скептического отношения к античной
литературной традиции. Примечательна уже сама формулировка
тех вопросов, которые заявлены ученым в качестве приоритетных
проблем в первой статье. (1) Есть ли
СПАРТЫ.
вообще достоверная инфор-
85
мация о сущности спартанских институтов архаического времени
и их развитии до примерно 500 г. до н.э. (2)? Было ли спартанское
общество и его институты действительно столь отличными от того, что можно наблюдать в других полисах, или такое представление является всего лишь частью «спартанского мифа»? И, наконец,
(3) если даже столь
вовало ли оно уже в архаический период или возникло позднее как
ответ на вызовы V столетия? (1, с. 83)?
Разумеется, пишет автор, существуют исследования, представляющие собой попытку реконструировать раннюю историю
Спарты, опираясь на позднейшие источники, такие как псевдоисторическое, по сути, «Описание Эллады» Павсания. Такой подход
уже
подвергался справедливой критике со стороны Ч. Старра, но
его скептицизм не был принят во внимание многими современными историками в отношении источников классической эпохи, предоставляющих наиболее детальную информацию о характере раннего спартанского общества. Сомнения в ее надежности
обусловлены, с точки зрения С. Ходкинсона, двумя обстоятельствами. Первое связано с
«спартанский мираж». Имеющий очень небольшое отношение к
реальности образ Спарты создавался начиная с V в. до н.э. и далее
представителями различных политических группировок других
полисов (главным образом, Афин) для подкрепления своих политических или философских взглядов на собственное общество. Таким образом, спартанская система известна
форме, и как идеальная, по существу, конструкция, не дает возможности ни датировать, ни проследить развитие специфической
спартанской politeia. Ряд элементов этой идеальной конструкции,
впрочем, были пущены в оборот самими спартанцами. Древность
социально-политических институтов, атрибутированных легендарному законодателю Ликургу, была просто придумана в процессе конструирования спартанцами
ния текущих политических задач. И это создает второе главное
основание для скептицизма относительно достоверности сведений
источников классического периода об архаическом спартанском
обществе. Соответственно, нет уверенности в том, что такие типично спартанские обычаи, как изгнание иностранцев, запрещение
спартиатам заниматься ремеслом, ежегодное объявление войны
илотам и криптии
являлись элементами изначальной «ликурговой» politeia (1, с. 85).
значительное различие имело место, сущест-
таким хорошо известным феноменом, как
только в мифической
своего прошлого с целью реше-
, действительно предшествовали V столетию и
86
Впрочем, как подчеркивает сам автор, предположение о
сравнительно позднем происхождении тех или иных спартанских
институтов не дает оснований рассматривать спартанскую систему
в целом как продукт V в. до н.э. Например, если даже допустить,
что ежегодное объявление войны илотам и криптии явилось новой
мерой в ответ на их грандиозное восстание, начавшееся
н.э., это нисколько не опровергает традиционный взгляд, согласно
которому существование спартиатов, исполнение ими гражданских и военных обязанностей экономически обеспечивалось за
счет эксплуатации илотов начиная, по крайней мере, с VII в. до н.э.
В целом, полагает С. Ходкинсон, несмотря на известный
скептицизм относительно времени возникновения некоторых ин
ститутов, нет оснований сомневаться в самой возможности идентифицировать существенные черты спартанской системы эпохи
архаики. Более того, перемены более позднего времени, повидимому, не вносили диссонанс в существующие структуры, но,
скорее, повышали степень совершенства первоначальной системы.
Этим объясняется тот факт, что в источниках классического времени спартанское общество все более
го типа». Таким образом, пишет автор, даже если классические
спартанские институты претерпели значительную эволюцию в
V столетии, общая ее логика способна дать информацию о тенденциях развития в архаический период (1, с. 87).
В предварительном плане британский исследователь считает
необходимым отметить, что хотя ключевые элементы социальнополитической структуры Спарты, несомненно,
чение VII и VI вв. до н.э., выяснение обстоятельств их возникновения затруднено крайне неопределенной хронологией наиболее
важных событий ранней спартанской истории. Тем не менее можно с большой долей уверенности полагать, что эта структура уже
тогда включала четыре базовых элемента. Первым из них была
военная система, в соответствии
права были распространены на все взрослое мужское население
общины. Гражданство, таким образом, означало членство в «корпорации» воинов-гоплитов, которые в качестве условия своего
членства в ней практиковали ежедневные совместные трапезы по
группам, выступавшим также в роли военных подразделений.
Вторым элементом являлась экономическая система, которая, по
крайней мере первоначально, обеспечивала каждого гражданина
необходимым количеством земли и рабочей силы илотов, что позволяло ему делать взносы на общие обеды и полностью посвя-
принимает образ «идеально-
формируются в те-
с которой полные гражданские
в 464 г. до
-
87
щать себя выполнению гражданских и военных обязанностей. Третий элемент – это политическая система, обрисованная в так называемой «Большой ретре», которая давала возможность массе граждан в народном собрании играть определенную роль в принятии
решений, хотя и сохраняла значительную степень влияния за царями и герусией. И, наконец, четвертым элементом
обычаев и правил, определявших весь образ общественной жизни
каждого спартиата.
Примечательно, пишет автор, что почти все указанные элементы явились продуктом сознательной трансформации уже существующих институтов. Несомненно, осознанным решением была инкорпорация всех спартиатов в военную элиту и обеспечение
беднейших из них землей. Поэзия Тиртея, в свою очередь
тельствует о явной попытке искусственного насаждения новой
этики, прославляющей фалангу и гибель в ее рядах за общее благо
полиса (1, с. 88).
Аристотель, ссылаясь на поэму Тиртея «Эвномия», ясно дает
понять, что эти перемены произошли в контексте социального
конфликта. Однако, поскольку они явились продуктом скорее соглашения, чем революции, то этим
ный и ограниченный характер. Беднейшие спартиаты, вероятно,
получили лишь необходимый минимум земли, но не было ее общего передела. Богатые остались при своих огромных поместьях, а
характер землевладения в целом сохранил типичную греческую
модель частного владения и долевого наследования. Сфера землевладения, полагает С. Ходкинсон, не подвергалась
рационализации и не подлежала государственному контролю
вплоть до второй половины III в. до н.э. Таким образом, в течение
архаического и классического периодов аномалия частных земельных владений, обрабатываемых контролируемыми государством илотами, оставалась прочно укорененной (1, с. 89).
В науке, пишет автор, существует сильная тенденция рассматривать институты исторической Спарты как «
лее ранних периодов, как нечто «примитивное» или «архаичное».
По его мнению, такой подход должен быть решительно отвергнут.
Так, если, например, система возрастных классов действительно
типична для догосударственных обществ, в которых эти классы
функционируют как саморегулирующиеся общности и устанавливают собственные поведенческие нормы, все аспекты этой системы в классической
полисом, а сама форма их организации являлась продуктом пере-
Спарте были детерминированы суверенным
и объясняется их компромисс-
был комплекс
, свиде-
насильственной
пережитки» бо-
88
устройства спартанского общества. Более того, возраст как принцип организации в жизни спартиата достаточно рано замещался
другими принципами, основанными на сисситиях и армейских
структурах. Их тесная взаимосвязь в исторической Спарте отнюдь
не является свидетельством расширения практики «героических»
пиров гомеровской эпохи. Как форма свободного времяпрепровождения, которая формировала социальные, а не
пы, гомеровское пиршество стояло ближе к symposion, чем к спартанскому syssition. Очевидным заблуждением является и представление о том, что Спарта непосредственно перешла от пиров
гомеровской эпохи к классическим syssitia, никогда не практикуя
symposia, как в других полисах. Symposia существовали и в Спарте, но в VI в. до н.э. они были
трапезы homoioi («равных»), став, таким образом, достоянием всех
граждан, но сохранив при этом явные признаки влияния предшествующей («симпозиумной») формы. В других греческих полисах
они, как и прежде, остались в виде аристократических «клубов».
Глубокую трансформацию претерпела и знаменитая krypteia, которая из элемента инициации юношества, предполагающего автономное проживание в
лась в военную операцию в «стиле коммандос», проводившуюся
против илотов специальной элитной группой (1, с. 91–92).
В заключение, возвращаясь к вопросу о том, насколько специфично было спартанское общество эпохи архаики, автор, прежде всего, подчеркивает тот факт, что социально-экономические
институты Спарты исключали
ства в ряде форм, общих для других полисов. Отсутствие собственной монетной чеканки было необычным, но не уникальным
явлением. Подлинным отличием был прямой государственный
контроль в сфере воспитания и коллективная идентичность молодежи, ставшая результатом институционализации воспитательной
практики. Однако большинство спартанских институтов отнюдь не
были редкостью в греческом
венно от других полисов. Это общество не было продуктом консервации примитивных пережитков. В ответ на вновь возникающие обстоятельства в нем происходили постоянные изменения.
«Возможно, – пишет С. Ходкинсон, – это общество в чем-то демонстрирует крайность, занимая один конец в широком спектре
греческих poleis, но
кратические Афины, столь же твердо занимающие другой конец
спектра» (1, с. 98).
дикой местности, к IV в. до н.э. преврати-
оно не было большей крайностью, чем демо-
переформатированы в совместные
возможность использования богат-
мире. Спарта не отличалась качест-
военные груп-
89
Наиболее распространенным в современной науке является
образ Спарты V–IV вв. до н.э. как общества, в котором доминирует военный элемент, как полиса, более похожего на военный лагерь, чем на общину граждан. В большинстве работ Спарта описывается как «сообщество профессиональных воинов» или как
«модель милитаристского государства». Эти представления не
лишены оснований в античных источниках, но, как подчеркивает
С. Ходкинсон, очевидно, происходят не только из них, а обусловлены также спецификой современного интеллектуального и политического климата (2, с. 111–112).
Воздействие современной интеллектуальной перспективы
обнаруживается в тенденции рассматривать «милитаризм» Спарты
либо в рамках модели так называемых «примитивных военных
сообществ», типа, например, зулусов,
двумя главными милитаристскими режимами XX столетия – нацистской Германии и Советского Союза. Ассоциация «Спарта – Советы» при анализе спартанского милитаризма особенно свойственна ученым США, склонным приветствовать внешнюю
политику республиканских администраций. Потенциал военного
образа Спарты, поддерживаемый столь серьезными аналогиями,
позволяет понять, почему он оказался одним из немногих пред
ставлений, оставшихся неизменными в ходе значительной переоценки спартанского общества в последние десятилетия.
Между тем, пишет С. Ходкинсон, новейшие исследования
различных аспектов спартанского общества создают устойчивое
впечатление отнюдь не бесспорной односторонности жизни спартиатов, в результате чего ее военизированный характер несколько
утратил свои доминирующие позиции. В работах современных
ученых все
Спарты, базирующаяся на осознании того, что спартанское общество, при всех своих особенностях, во многих отношениях было
все же типично греческим. В рамках этой перспективы имидж
Спарты как античного полиса, уникальность которого определялась военной ориентацией, начинает восприниматься не столь однозначно.
Феномен, известный в
мираж», своим происхождением во многом обязан длительному
конфликту между Спартой и Афинами во второй половине V в.
до н.э. Основной объем информации о нем исходит от афинских
или, во всяком случае, внешних по отношению к Спарте комментаторов. Их суждения о военных аспектах спартанского общества
больше набирает силу тенденция к «нормализации»
современной науке как «спартанский
либо находить параллели с
-
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]