Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Феномен полиса в современной зарубежной историографии. Реферативный сборник
.pdf
государств по масштабам античного Средиземноморья архаического периода (2, с. 208).
Таким образом, заключает автор, давний спор между сторонниками идеи о «великом Риме Тарквиниев» («la grande Rome
dei Tarquinii), выдвинутой еще в 1936 г. Г. Паскали, и теми, кто
вслед за А. Альфельди считал Рим VI в. до н.э. этрусским вассалом, незначительным местечком, весьма далеким от
стать лидирующим городом Лация, теперь окончательно решен в
пользу первых. Важным аргументом, подтверждающим тезис о
могуществе царского Рима, по мнению Т.Дж. Корнелла, служит
первый его договор с Карфагеном, подлинность которого подтверждает наличие в нем исторических реалий именно VI столетия
(2, с. 210–211).
Конец римской монархии и начало республики (глава
предстают в источниках как эпизод династийной саги о семье Тарквиниев, что, естественно, вызывает у многих историков большие
сомнения по поводу исторической достоверности традиционной
версии событий и их хронологии, стимулируя в то же время создание различных собственных теорий. Сами римляне начало республики вычисляли на основе консульских Фаст – списка
сменяющихся пар эпонимных магистратов – консулов, резонно
полагая, что начало этого списка отмечает год, когда первые консулы вступили в должность, открыв тем самым республиканскую
эпоху. По Fasti Capitolini это событие датируется 509 г. до н.э.
(расхождения с другими источниками очень незначительны и колеблются в пределах от 508/7 до 502/1 гг. до н.
диции, совпадает с освящением храма Юпитера Капитолийского.
За редким исключением (Р. Вагнер) большинство современных историков считают Фасты в целом достоверным источником,
что, однако, не предотвратило попыток ревизии традиционной даты начала республики. Весьма заметным явлением в историографии раннего Рима стала теория шведского ученого К. Ханелля
согласно которой введение эпонимной магистратуры относится
еще к царской эпохе. Аналоги подобной ситуации известны в
древности, например, в Ассирии и Спарте, где limmu и эфоры существовали при царях, а также в ряде греческих полисов с их архонтами-эпонимами при тиранах. Следовательно, 509 г. до н.э.,
отмеченный первой парой консулов,
с установлением республики, переход к которой, по мнению
К. Ханелля, произошел постепенно в течение V в. до н.э. по мере
скорее всего, никак не связан
того, чтобы
9)
ежегодно
э.) и, согласно тра-
,
131
ослабления власти царей и присвоения их политических функций
эпонимными магистратами.
Дальнейшее развитие эта теория получила в трудах Э. Гьерстада, который обнаружил в археологических материалах раннего
Рима разрыв культурного континуитета, приходящийся на середину V в. до н.э., и ассоциировал его с концом этрусского влияния,
последовавшим за изгнанием из Рима
вообще. Другим важным, по его мнению, доказательством падения
монархии вскоре после 450 г. до н.э. является присутствие в Фастах этрусских имен вплоть до 448 г.
В настоящее время теория Ханелля–Гьерстада практически
не имеет сторонников, но представление о том, что восстание против Тарквиниев было частью более
(латино-этрусского) конфликта, закончившегося освобождением
Рима от этрусской оккупации, пользуется поддержкой многих исследователей. С точки зрения Т.Дж. Корнелла, подобная трактовка
событий конца VI в. до н.э. неправомерна в силу недоказанности
самого факта политического господства этрусков в Риме, хотя они,
несомненно, составляли один из важнейших компонентов римско
го населения, что и подтверждается, в частности, наличием этрусских имен в консульских Фастах. Но это же обстоятельство, как
считает автор, свидетельствует о том, что свержение Тарквиниев
на самом деле не означало изгнания этрусков или ущемления их
прав, а лишь удаление из города именно gens Tarquinia, агнатического рода Тарквиниев, как это
турной традиции. Изложенная в ней версия исторически гораздо
более достоверна, чем предполагаемое некоторыми учеными антиэтрусское движение. Точно также и рассказ Ливия о переселении в
Рим Тарквиния Прииска со своей семьей и приверженцами в значительно большей степени соответствует реалиям аристократического общества эпохи архаики, чем
го завоевания (2. с. 224).
Что касается установленного Э. Гьерстадом разрыва культурного континуитета в середине V в. до н.э. и явных признаков
упадка культурных связей и зарубежной торговли Рима, в том
числе и с Этрурией, то, как отмечает автор, нет никаких оснований
связывать эти явления с каким-то
«Кризис V в.» (внешне проявившийся в сокращении импорта аттической керамики, стагнации ремесленного производства, прекращении строительства общественных зданий, снижении качества художественных изделий и т.д.), согласно новейшим данным,
и представлено в античной литера-
этрусских царей и этрусков
широкого «межэтнического»
современные теории этрусско-
римско-этрусским конфликтом.
-
132
носил более или менее «всеобщий» характер и затронул не только
Рим, но и всю притирренскую Италию, а также ряд других центров
Западного Средиземноморья, включая Карфаген. Этот феномен
еще ждет своего объяснения, но очевидно, что он не мог быть
следствием локальных неурядиц (2, с. 225–226).
Понять суть совершившегося в 509 г. до н.э.
мнению Т.Дж. Корнелла, помогает институт rex sacrorum («царь
священнодействий»), созданный, согласно Ливию, якобы в начале
республики для осуществления ритуальных функций прежних царей. Есть, однако, пишет автор, серьезные основания полагать, что
rex sacrorum отнюдь не был суррогатом царя, но реальным царем,
лишенным своих политических полномочий и превратившимся в
номинального церемониального главу
дения монархии. Об этом, с его точки зрения, говорит тот факт,
что с установлением республики важнейшие в политическом отношении религиозные функции (совершение жертвоприношений и
произнесение обетов от имени государства, проведение ауспиций
и освящение храмов) стал выполнять не «царь-жрец», что было бы
логично предположить, следуя указанию
ры), унаследовавшие эти функции вместе с политическими и военными полномочиями от прежнего единоличного правителя. Таковым, однако, фактически был уже не царь (rex), а пожизненный
магистрат – magister populi, власть которого по характеру соответствовала власти тирана, и который оттеснил на второй план традиционного царя. Роль последнего была
нее значимым, и в этом качестве он перешел в республиканскую
эпоху, тогда как должность magister populi (=dictator) стала экстраординарной магистратурой – кратковременным восстановлением
при чрезвычайных обстоятельствах неограниченной («тиранической») формы правления. Точно так же и двойной консулат, с точки зрения Т.Дж. Корнелла, не был изобретением отцовоснователей республики, а
риода. Первоначально двое praetores были подчиненными «царю»
старшими армейскими командирами (как это можно заключить из
сообщения Дионисия Галикарнасского). Они же, вероятно, и возглавили аристократический заговор 509 г., а после устранения своего начальника естественным образом оказались во главе государства (2, с. 228–238).
Внутренняя история Рима первых двух
определялась конфликтом между патрициями и плебеями, известным также как «борьба сословий» (глава 10). Этот конфликт дос-
достался им от предшествующего пе-
государства задолго до па-
Ливия, а консулы (прето-
сведена ad sacra, причем ме-
столетий республики
переворота, по
133
таточно подробно освещен в сочинениях античных писателей. Однако, отмечает автор, их сообщения не в состоянии объяснить его
подлинный смысл, поскольку интерпретировался данный конфликт анналистами в политических понятиях своего, гораздо более позднего времени (2, с. 242).
С позиций современного уровня знаний по этой проблеме
несомненно ошибочным представляется утверждение античных
историков
ные группы было перманентным и изначальным явлением, восходящим ко времени Ромула. Между тем, подобный подход с различными модификациями бытовал в науке вплоть до сравнительно
недавнего времени.
мзен, Н.Д
рому только патриции были первоначально гражданами Рима,
тогда как плебеи не имели политических прав, либо вообще являлись аутсайдерами по отношению к римской общине. Во второй
половине XIX – первой половине XX в. по мере развития исследований в области лингвистики, археологии и физической антропологии
ложности патрициев и плебеев, иногда приобретающие
откровенно расистский характер. Их общей методологической
ошибкой, отмечает Т.Дж. Корнелл, была вера в то, что лингвистические или археологические данные могут быть использованы для
верификации исторических теорий, тогда как на самом деле, наоборот, историческая теория или гипотеза служит
ции археологических или лингвистических материалов (2, с. 243).
мета наступил вместе с осознанием того факта, что «патрицианско-плебейский дуализм» римского общества явился продуктом
длительного исторического развития в течение, по крайней мере,
всего архаического периода. Однако авторы и разработчики этой
концепции (Г. Де
Ж.-Кл. Ришар) не пошли в своих выводах так далеко, как это позволяют источники, считает Т.Дж. Корнелл. С его точки зрения,
поляризованная ситуация в римском обществе, когда все римляне
принадлежали либо к патрициям, либо к плебеям, относится ко
времени не ранее IV в
нию тот факт, что патриции были древнейшей аристократией Рима. Патрицианский статус являлся исключительной принадлежно-
о том, что разделение римского народа на две различ-
В XIX в. усилиями таких ученых, как Б.Г. Нибур, Т. Мом-
. Фюстель де Куланж, утвердился взгляд, согласно кото-
получают распространение теории этнической противопо-
для интерпрета-
Важнейший прорыв в современном изучении данного пред-
Санктис, Х. Ласт, Р. Палмер, А. Момильяно,
. до н.э. (2, с. 244).
Разумеется, пишет автор, нет оснований подвергать сомне-
134
стью определенных родов – patriciae gentes, называвшихся так
именно потому, что из них происходили patres. Последних, как
правило, отождествляют с сенаторами, рассматривая, таким образом, сенат как оплот политического могущества патрициата. Своим происхождением эта теория обязана анналистской традиции,
склонной описывать «конфликт сословий» как борьбу между сенатом и плебсом, что, с точки зрения
переносом в прошлое современной анналистам ситуации эпохи
средней и поздней республики, когда сенат действительно был самым могущественным и авторитетным органом власти, занимающим центральное место в римской политической системе. Нет,
однако, свидетельств, что он когда-либо был исключительно патрицианским по составу (2, с. 246–247).
В раннюю эпоху, до
как следует из описания Феста, представлял собой не более чем
совещательный орган (consilium) при царе, а затем – при консулах,
созываемый ad hoc для консультации по тому или иному вопросу.
Причем выбор участников обсуждения определялся исключительно личной волей того, кто в данный момент имел imperium. Таким
образом, ранний сенат был собранием с постоянно меняющимся
членством, а не корпорацией пожизненных членов как в позднейший период. Отсюда, пишет Т.Дж. Корнелл, неизбежно заключение о том, что patres, которые контролировали interregnum, давали
(или не давали) свое одобрение решениям комиций (auctoritas partum), обладали правом ауспиций в междуцарствие, не могут быть
адекватно определены
торы. Членство в сенате, если он и состоял в какой-то момент исключительно из патрициев, было, вероятно, только случайной чертой патрицианского статуса, а не определяющим его критерием.
Примечательно и то, что в латиноязычных источниках слово patres
часто употребляется в значении patricii, т.е. выступает
общий термин, обозначающий патрицианское сословие в целом (2,
с. 249–250).
Согласно традиции, патрициат сформировался в течение
царского периода. Некоторые историки (Х. Ласт, П. Де Франчиши)
считают, однако, что он возник только в начале республики, поскольку все римские цари не принадлежали к кругу patres. Против
этого говорит институт interregnum, когда патриции выступали в
роли «скипетродержателей» во время междуцарствия, фактически
контролируя назначение царя. То, что выбор всегда падал на аутсайдера, свидетельствует лишь о стремлении предотвратить со-
закона Овиния (ок. 339 г. до н.э.), сенат,
как сенаторы или даже патрицианские сена-
автора, является анахронизмом:
как более
135
перничество среди самих patres. Исключительные привилегии,
связанные с interregnum, а также с auctoritas partum, предполагают,
что патрициат был уже четко оформленной группой в царский период, отмечает Т.Дж. Корнелл.
Не менее (если не более) важен и религиозный аспект патрицианских привилегий. Так, право ауспиций в некотором смысле
«принадлежало» патрициям и возвращалось к ним
царя, которому они его вручали на время царствования. За патрициями были закреплены и главные государственные жречества,
включая членство в коллегиях понтификов, авгуров, duumviri sacris faciundis, фециалов и салиев, а также посты rex sacrorum и главных flamines (Юпитера, Марса и Квирина). Почти все они возникли в ранний царский период. Можно, следовательно, заключить
пишет автор, что при монархии определенные gentes присвоили
себе право контролировать религиозную жизнь государства, и что
именно сакральная связь с богами являлась основой могущества
патрициев и источником их права на ауспиции и interregnum. Все
это, по его мнению, позволяет рассматривать патрициат как класс,
определяемый в первую очередь религиозными прерогативами (2,
с. 251–252).
Гораздо более
ской монополии на консулат. Как бы ни интерпретировать наличие 16 «плебейских» имен в консульских Фастах в период с 509 по
445 г. до н.э. (позднейшими интерполяциями; процедурами transitio ad plebem или manumissio, в результате чего могли параллельно
существовать одноименные патрицианские и плебейские
линиджи), с точки зрения автора, более примечателен факт неуклонного
центное соотношение между консулами-патрициями и консулами«плебеями» в 509–483 гг. до н.э. составляло 79 к 21, а в 482–456 гг. –
уже 93 к 7 (2, с. 254). Этот процесс, в ходе которого патриции обратили свое преимущество в замещении высшей магистратуры в
монополию, в научной литературе известен
рициата». Своей кульминации он достиг в середине V в. до н.э.
введением децемвиральным законодательством правовой нормы,
запрещающей браки между patres и plebs, что означало бы
превращение патрициата в наследственную касту, если бы эта
норма не была вскоре отменена законом Канулея 445 г. до н.э. (2,
с. 255 – 256).
Рима plebs отождествляется со всей массой непатрицианских рим-
снижения их числа в течение данного периода. Так, про-
В дуалистических теориях социальной
проблематично существование патрициан-
как «замыкание пат-
после смерти
,
структуры раннего
136
ских граждан и рассматривается как изначальная общность, противостоящая patres, что, как показывает в дальнейшем автор, является анахронизмом применительно к царскому и большей части
раннереспубликанского периодов.
Само слово plebs соответствует греческому plethos («множество», «массы»), и в классической латыни использовалось для обозначения низших классов. Вряд ли, отмечает Т.Дж. Корнелл, на
ранней стадии плебейского движения оно включало состоятельных крестьян-гоплитов, формировавших фалангу (как считает
К. Раафлауб). Скорее прав А. Момильяно, идентифицировавший
ранний плебс как группу, в основном совпадающую с infra classem,
т.е. с теми, кто выполнял вспомогательные функции легковооруженных. Это проясняет реальное значение первой сецессии 494 г.
до н.э.: уход плебса
не мог поставить государство на колени. Становится понятным и
противопоставление в источниках plebs и populus. Если первоначально populus, как теперь установлено, означал «армию», т.е. собственно classis (отсюда: magister populi), то plebs как infra classem
неизбежно оказывался за рамками гоплитской фаланги, которая и
была classis. Из этого, однако, не следует, что populus был
чительно патрицианским по составу (2, с. 257–258).
В науке все больше утверждается понимание того, пишет
Т.Дж. Корнелл, что социальная структура раннего Рима представляла собой целый комплекс статусов (в источниках они выражены
в терминах бинарных оппозиций, например: патроны – клиенты,
classis – infra classem, adsidui – proletarii, populus – plebs и т.д.), которые отчасти перекрывали друг друга, что абсолютно
вается в рамки концепции патрицианско-плебейского дуализма.
В этой сложной социальной иерархии patres и plebs, скорее всего,
были только крайними полюсами, разделенными целым рядом
промежуточных групп, не относившихся ни к патрициям, ни к плебеям (2, с. 258).
Имеющиеся данные, пишет автор, кажется позволяют думать, что plebs возникает как специфическая группа с позитивной
и самоосознанной идентичностью в течение первых десятилетий
ранней республики, т.е. позднее патрициата и независимо от него.
При этом в качестве точки отсчета он берет первую сецессию
494 г. до н.э., когда удалившаяся на Священную гору (или, по другой версии, – на Авентин) часть населения, угнетаемая долгами и
деспотическим обращением
вестное как consilium plebis, и выбрала собственных должностных
из Рима был серьезным обстоятельством, но
исклю-
не уклады-
, образовала отдельное собрание, из-
137
лиц – tribuni plebis, которых поначалу было двое (вероятно, в противовес двум консулам), а также двух aediles в качестве их помощников. Так возникло своего рода альтернативное государство,
культовым центром которого стал освященный в то же время храм
Цереры, Либера и Либеры на Авентине.
Власть трибунов основывалась на так называемом lex sacrata –
постановлении consilium plebis, скрепленным торжественной
вой (sacramentum), обязывающей всех плебеев защищать трибунов
любым способом. Причинивший им ущерб объявлялся «проклятым» (sacer) и мог быть безнаказанно убит. Таким образом, трибуны становились sacrosancti, т.е. «неприкосновенными», что и позволяло им, в свою очередь, защищать плебеев (индивидуально) от
произвола богатых людей и магистратов. «Это, – пишет автор, –
была форма организованной
креплял свои действия линчевым правом, замаскированным под
божественное правосудие» (2, с. 260).
Античные писатели уверяют, что плебейская организация
была создана по соглашению (pactio) с патрициатом. Все данные,
однако, свидетельствуют о том, что она получила юридическое
признание только в 449 г. до н.э., когда, по закону Валерия–Горация, трибуны
(хотя и не столь всеобъемлющее как в эпоху поздней республики),
а резолюции плебса (plebiscita) приобрели законную силу. Следовательно, отмечает автор, можно с полным основанием полагать,
что плебисциты первой половины V в. до н.э. были односторонними решениями плебса, подкрепленными клятвами (т.е. были теми же leges sacratae),
пени плебейской солидарности (2, с. 260–262).
Таким образом, пишет Т.Дж. Корнелл, на ранней стадии своего существования плебейская организация была внезаконной и
революционной, по крайней мере потенциально, ассоциацией, созданной для защиты, если необходимо – силой, от силы государства. Самым очевидным знаком этого являются leges sacrata, кото
рые позволяли плебсу и его чиновникам вмешиваться в
политическую жизнь и навязывать свою волю с помощью системы
линчевого права. Лишь с середины V столетия начинается постепенная интеграция плебейских институтов в «конституцию» государства.
Во многих отношениях плебейская организация оказалась
более продвинутой, чем само государство. Как теперь доказано
(А. Мамильяно), плебейское
получили право интерцессии (intercessio) или «veto»
и их эффективность зависела только от сте-
взаимопомощи плебса, который под-
движение широко использовало гре-
клят-
-
138
ческие идеи и модели. Именно плебеи первыми учредили архив,
имитируя, вероятно, греческую практику, и достигли понимания
необходимости систематической записи и сохранения официальных решений. С 449 г. до н.э. на хранение плебейским эдилам в
храм Цереры передаются постановления сената (senatus consulta),
что должно было ограничить произвол консулов, имевших обыкновение скрывать или
вится понятной склонность плебеев к идее писаного права и превращение требования кодификации и опубликования законов в
одну из основных целей плебейского движения (2, с. 265).
Другой целью, казалось бы, должна была стать отмена долгов и упразднение системы долгового рабства (nexum). По всем
источникам долговой кризис явился главной
цессии. Но после этого вопрос о долгах и долговом рабстве надолго (вплоть до IV в. до н.э.) исчезает из поля зрения античных писателей, хотя жестокие правила, касающиеся неоплатных должников
в законах XII таблиц, подтверждают значение этой проблемы и в
V столетии. Очевидное несоответствие между причиной сецессии
и
ее результатом (плебс восстал из-за долгов, а успокоился, избрав
трибунов), с точки зрения Т.Дж. Корнелла, объясняется лишь тем,
что подлинным объектом возмущения плебеев была не система
долгового рабства как таковая (альтернативой nexum была только
голодная смерть или продажа за границу), а конкретные случаи
жестокого обращения с должниками, против чего
нов была вполне эффективным средством (2, с. 267).
Наиболее важным источником недовольства плебеев был аграрный вопрос, особая острота которого определялась характером
римской системы землепользования. Согласно имеющимся данным, подавляющее большинство частных земельных наделов отличалось крайне малыми размерами, и они не могли обеспечить
даже скромное существование при практиковавшихся тогда мето
дах агрикультуры. Собственно это обстоятельство, усугублявшееся разорительными вражескими набегами, и служило, как считает
автор, главной причиной массовой задолженности. Наряду с частной землей существовал обширный массив общественной земли
(ager publicus), служивший объектом оккупации со стороны частных лиц, и фактически перешедший под контроль богатых и влиятельных граждан. Именно этим, а
словному принципу, объясняется, с точки зрения автора,
утверждение античных писателей о том, что плебеи были отстранены от пользования ager publicus. Отсюда понятно требование
изменять сенатские декреты. Отсюда стано-
причиной первой се-
помощь трибу-
-
не формальным запретом по со-
139
плебса, чтобы римская общественная земля, особенно вновь завоеванная, распределялась по жребию (assignatio viritana), т.е. становилась частной собственностью граждан, а не оставалась собственностью государства, открытой для захвата (occupatio) богатыми
людьми и их клиентами. В период от 486 до 367 г. до н.э. источники сообщают о 25 попытках плебейских лидеров перераспределить
общественные
отвергать эти данные античной традиции (2, с. 269–270).
Глава 11 посвящена анализу древнейшего памятника римского права – законов XII таблиц, составленных и опубликованных
в 451–450 гг. до н.э. специально избранной для этой работы по соглашению между патрициями и плебеями коллегией из десяти человек (decemviri legibus scribundis), которая
патрицианских консулов, так и плебейских трибунов. Традиционная версия, отмечает Т.Дж. Корнелл, содержит ряд противоречий,
прежде всего в том, что касается целей децемвирата как политического института и характера режима децемвиров. С одной стороны, децемвират предстает как новый вид магистратуры, призванный реинтегрировать плебс в
автора, и имело место в действительности, поскольку не только
вторая, но, видимо, и первая коллегия децемвиров включала и патрициев, и плебеев), с другой – как временная комиссия, предназначенная выполнить конкретную задачу и закончить свое существование (в этом случае, по-видимому, не было нужды упразднять
консулат и трибунат) (2, с. 274).
Дискуссионна также и история с посольством в Афины, с
целью ознакомления с законодательством Солона. Однако, пишет
автор, как бы ни оценивать ее достоверность, сохранившиеся
фрагменты XII таблиц обнаруживают многие признаки греческого
влияния, что согласуется с новейшими данными о глубокой эллинизованности культурной жизни архаического Рима в целом
(2, с. 275).
Содержание децемвиральных законов вместе с данными литературной традиции и другими источниками позволяет реконструировать различные аспекты жизни раннего Рима. Прежде всего,
пишет автор, обращает на себя внимание разработанность правовых норм, регулирующих долговые обязательства и процедуры,
следующие за установлением факта банкротства. Отмечается четкое разграничение между собственно рабством
«долговым рабством» (nexum). Состояние nexum возникало в результате добровольного соглашения должника с кредитором и от-
земли и, по мнению Т.Дж. Корнелла, нет оснований
временно заменила как
государство (что, с точки зрения
и так называемым
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]