Развитие интонационного мышления в современном вузовском курсе сольфеджио. Учебное пособие

жательный, эмоционально объективный дневник» ([4, 408]; курсив мой. – Н. Д.). Последняя фраза прямо адресует чита­теля к исторической эволюции музыкальной речи, а также к существующим в каждую эпоху системным образованиям, которые именуются музыкально-речевым этикетом. Интона­ция же, будучи элементом названной системы, закономерно содействует постижению устройства последней и способов индивидуального речевого высказывания, обусловленных этим устройством. Перемены, происходящие в этикете, не­медленно отражаются на конкретной интонации (ее семан­тике, местоположении в этикетной иерархии и т. д.), что также предоставляет исследователям обильную пищу для изыска­ний и размышлений.

Суждения Ф. Бартлетта в большей степени относятся ко второй стадии запоминания – воспроизведению: «…чаще всего мы стремимся к тому, чтобы преобразовать прошлое, а не просто повторить его <…> Запоминание в повседневной жизни очень редко представляет собой точное повторение оригинала. Если бы это было так, оно было бы совершенно бесполезным, потому что мы вспоминаем происшедшее в одних условиях для того, чтобы это помогло нам разрешить проблемы, возникающие в иных условиях <…> Обычное за­поминание гораздо в большей степени является реконструк­цией, чем точным повторением, которое требует применения особых приемов заучивания <…> Если под “хорошей памя­тью” мы понимаем запоминание того, что является наиболее полезным для успешного приспособления к требованиям, предъявляемых нам жизнью, то ее секрет заключается в ор­ганизации прошлого опыта под воздействием многосторон­них интересов, тесно связанных между собой» [38, 101–102].

алом: «…первобытная культура почти не знает дословного воспроизведения текстов», – констатирует В. Шкуратов. Ис­следователь далее указывает, что в античную эпоху «… “вос­поминательное искусство” европейцев – изобретение поэта, подспорье ритора, политика, проповедника – насыщено ми­фологическими, религиозными, оккультными символами и образами. Для психолога существует искушение свести это многообразие к простой схеме двойной стимуляции, от­бросив ее поэтико-мистические “украшения”. Но отбросить нельзя, так как “украшения” и “антураж” – не привходящие выражения логической функции памяти, а социокультур­ная реальность психического явления» [45, 226]. В данном аспекте вызывает интерес содержательная статья Г. Батлера «Фантазия как музыкальный образ», где предпринят специ­альный анализ распространенной в античную эпоху теории и практики ars memorativa (искусства памяти), опирающий­ся на знаменитый трактат Квинтилиана «Institutio oratoria» («Учение об ораторском искусстве», I век н. э.).

терминах “ложное–правильное”, “своевольное–творческое” и т. д. <…> Таким образом, семантика слова восходит к бо­лее широкому кругу модальностей человеческого видения и формированию пространства реального факта в противовес факту нереальному (несуществующему, неистинному)» ([45, 202]; курсив мой. – Н. Д.).

определением терминов, а установлением широкого семан­тического поля и понимания двойственной логики архаи­ческого языка в последовательности “видимое – невидимое – забытое – существующее – истинное – ложное” <…> Вме­сто дифференциации терминов архаический язык и мифо­логическое сознание дают только ситуативно-циклическое употребление одного и того же слова или пучка родственных слов <…> Правда – это непосредственное существование, ис­тина – то, что видимо, ложь – то, чего нет или то, что забыто. Быть истинным – значит существовать, всякое несущество­вание неистинно. Внереальный, воображаемый мир очер­чивается как то, что забыто, что вышло из сферы говорения – хвалы – порицания. Область забвения становится сферой, отведенной внереальности, но отношение между реальным и нереальным здесь циклично, а не субстанционально <…> Фантазия формируется из определения того, что видимо, но на деле не существует, как превращение в видимое того, чего нет», – заключает автор, ссылаясь на высказывание Квинти­лиана: «Что касается того, что греки называют фантазией (а мы именуем видениями [! – Н. Д.]), то это то, посредством чего отсутствующие вещи могут быть представлены душе так, будто они существуют у нас перед глазами» ([35, 202– 203]; курсив мой. – Н. Д.).

Я зарастаю памятью, как лесом зарастает пустошь,

И птицы-память по утрам поют,

И ветер-память по ночам гудит,

Деревья-память целый день лепечут,

И там, в пернатой памяти моей,

Все сказки начинаются с «однажды»,

И в этом однократность бытия

И однократность утоленья жажды.

Но в памяти моей такая скрыта мощь,