Проблема демократии в американской политической мысли ХХ века (из истории политической философии современности). Монография

Даль выделяет два аспекта «мэдисоновской демократии» — практи­ческий и теоретический и стремится доказать, что в теории Мэдисона концы не сходятся с концами. «В качестве политической системы ком­промисс (за одним важным исключением) оказался надежным. Более того, американцам он, кажется, по душе. В качестве политической теории компромисс, однако, [лишь] затушевывает противоречия, но не скрыва­ет их полностью. Не случайно, — добавляет Даль, — что вопрос о плюсах и минусах мажоритарной системы с 1789 г. красной нитью проходит че­рез американскую политическую мысль. Так что, если большинство аме­риканцев и приняли легитимность мэдисоновской политической систе­мы, то критика по поводу ее логического обоснования никогда не сходи­ла на нет»

Нужно ли говорить, что ускоренное движение американского общества в направлении капитализма изначально предопределяло исход спора меж­ду джефферсоновцами и федералистами в пользу последних? Но вот что примечательно: дискуссии о демократии, развертывавшиеся в США на протяжении ХIХ и ХХ веков, снова и снова подтверждали: дух и идея джеф­ферсоновской демократии, не погибли, они продолжают жить в душах аме­риканцев, проявляясь в форме альтернативных, пусть и маргинальных кон­цепций демократии (о чем речь впереди).

Действительно, избрание в 1829 г. президентом США генерала Джек­сона, человека из низов, не очень образованного, но достаточно умного и хваткого, чтобы справиться с рычагами государственного управления, было воспринято многими в США как подтверждение столь лелеемой за океаном веры в то, что в Америке «любой мальчишка может стать президентом». Однако это вовсе не означало победы джефферсоновской демократии, ко­торая, как уже говорилось, была вытеснена элитистской демократией и в теории, и на практике. Конкретные варианты этой демократии менялись со сменой эпох (расширялся электорат, усложнялись рычаги управления и т.п.), однако суть ее оставалась неизменной. При этом важно подчеркнуть, что при всех своих особенностях это была модель демократического прав­ления: и потому, что правящая элита не назначалась, а избиралась (хотя состав лиц, из которых производится выбор, был всегда ограниченным); и потому, что избранная элита не может не учитывать интересы электората; и потому, что регулярный характер выборов являет собой механизм косвен­ного контроля над властной элитой.

вышло из-за его спины на передний план и обрело полновесное, полно-

ценное, широкое звучание. Но происходило это постепенно. Интересные данные на сей счет приводит Р. Хэнсон в своей книге «Демократическое воображение в Америке», опубликованной в 1985 году1. За период с 1790 по 1850 год, пишет он, в США было зарегистрировано 170 газет, в названии которых встречаются слова республика, демократия или производные от них. На протяжении первого тридцатилетия — с 1790 по 1820 год только 16 из них (или 9 процентов) рискнули идентифицировать себя как демокра­тические. На протяжении следующих тридцати лет, с 1820 по 1850-й карти­на меняется радикальным образом: теперь уже 101 газета (а это 63 процен­та) использует в своем названии слово «демократия».

И еще один вывод. Американские элиты, в руках которых всегда находи-

искушенного в философии, поясняет американский исследователь, этот закон сводился к таким двум понятным вещам, как доктрина естественных

ративам фундаментального закона. Гэбриел мог бы добавить к сказанному, что представление о свободном индивиде как высшей ценности и центре социума лежит и в основе классической либеральной доктрины, получив­шей в это время распространение в американском обществе. В этом отно­шении либерализм и демократия органически дополняли и подкрепляли друг друга, создавая основу так называемой либеральной демократии.

Третьей доктриной демократической веры была «доктрина миссии Америки»: Бог даровал ей свободу, чтобы она даровала последнюю остальному миру. Гэбриел приводит весьма красноречивые слова не­коего Сэмюэля Лотропа, обращенные «к огромному Бостонскому со­бранию по случаю годовщины Декларации независимости». «Если когда-либо гражданская и религиозная свобода — это благо, которое стремится обрести для себя каждый человек и которым каждый благо­родный человек стремится наделить других — если когда-либо эта ве­ликая разумная ответственная свобода, которая через евангелие и дух Господен снисходит в душу человека, будет господствовать на земле и если ей суждено когда-либо утвердиться среди народов, то произойдет это благодаря тому, что в час крайней нужды Господь предоставил ей возможность произрасти на этом новом континенте и пустить на нем столь глубокие корни, что никакое безрассудство не смогло бы нанести вред цветам этого древа или уничтожить его плоды»

.

мудрого француза: «Среди множества новых предметов и явлений, при­влекших к себе мое внимание во время пребывания в Соединенных Шта­тах, сильнее всего я был поражен равенством условия существования лю­дей. Я без труда установил то огромное влияние, которое оказывает это первостепенное обстоятельство на все течение общественной жизни. При­давая определенное направление общественному мнению и законам стра­ны, оно заставляет тех, кто управляет ею, признавать совершенно новые нормы, а тех, кем управляют, вынуждает обретать особые навыки»

. И вот общий вывод. «Таким образом, по мере того как я занимался изучением американского общества, я все явственнее усматривал в равенстве условий исходную первопричину, из которой, по всей видимости, проистекало каж­дое конкретное явление общественной жизни американцев, и я постоянно обнаруживал ее перед собой в качестве той центральной точки, к которой сходились все мои наблюдения»2.

Но кальвинизм не был подвергнут полному отрицанию: прогрессисты по­лагали, что реализовать свой творческий потенциал индивид способен лишь при условии следования по пути добродетели и ориентации на высо­кие моральные принципы.

Наконец, еще одной существенной чертой прогрессизма была непо­колебимая вера в демократию. Пути ее очищения и совершенствования искали политические деятели и философы, публицисты и политические аналитики. Это были персоны разного масштаба и дарования, а значит и разного влияния на общество: президент США В. Вильсон и универ­ситетский профессор Дж. Смит; сенатор Р. Лафоллетт и президент Гарвард­ского университета А. Лоуренс; известные журналисты У. Уэйл и Г. Кроу­ли; выдающийся американский философ Д. Дьюи и крупный историк Ч. Бирд и еще десятки людей, о наиболее видных из которых пойдет от­дельный разговор.

Однако прогрессистское пиршество продолжалось недолго. Конец вто­рого — начало третьего десятилетия стали рубежными в истории амери­канской демократии первой половины ХХ века, ознаменовав начало ее вступления в полосу кризиса. Как писал в 1940 году профессор Гарвардско­го университета Ральф Перри, «двадцать пять лет назад, хотя эра развенча­ния и утраты иллюзий уже обозначилась к тому времени, огромная масса американского народа и огромное большинство его лидеров были непо­колебимы в своей приверженности традиционной демократии. И даже сегодня взгляды (mind) американцев не претерпели глубоких изменений. Но за время, минувшее с 1918 года, мы скатились в глубокую яму скепти­цизма и упадка духа. Возмужание послевоенного поколения американской молодежи происходило условиях экономической депрессии и конфлик­тующих идеологий. Все значительные победы одерживают явные враги демократии…»

Такая ситуация была порождена стечением ряда обстоятельств — внешних и внутренних. Кризис американской демократии стал частью ми­рового кризиса демократических институтов и практик. После появления теории «волн демократизации» (она рассматривается в третьей главе пред­лагаемой работы) именно 20–40-е годы ХХ в., а точнее период с 1922 по 1942 г. (по схеме С. Хантингтона) стал отождествляться с «первым откатом» после «первой, длинной волны демократизации» (1828–1926), когда демо­кратия потерпела поражение во многих странах мира2. «Эти смены режи-