Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Победитель. Созидатель. Учитель памяти профессора Марии Яковлевны Кирилловой. Сборник статей
.pdf
Правосубъектность супругов
Сначала позволим присоединиться к справедливому суждению
О. А. Красавчикова о том, что «правосубъектность как юридическая
форма служит юридической м е р о й с п о с о б н о с т и участия лиц
в соответствующих гражданских отношениях. Данная мера подобно
всем правовым формам юридически определяет границы»1.
Правосубъектность является универсальным правовым средством,
позволяющим легитимировать любое лицо в имущественном и неимущественном (частном) обороте. Полагаем, такую квалификацию правосубъектности вполне допустимо использовать в семейных отношениях,
где правосубъектность выступает своеобразным способом участия
супругов, родителей, детей и т.п. в соответствующих отношениях.
Семейное законодательство оперирует иными, нежели гражданское
законодательство, категориями субъектов: супруги, родители, дети,
опекуны, попечители и т.д., хотя в целом и общем все эти участники
частного оборота носят общую правовую характеристику физических
лиц.
Так чем же отличается правосубъектность супругов от правосубъектности лиц, не состоящих в браке? На первый взгляд, абсолютно
ничем, поскольку изменяется («наполняется новым содержанием»)
объем личных и имущественных прав супругов, скажем, индивидуальная собственность «автоматически» «трансформируется» в общую
совместную собственность.
Однако правосубъектность супруга всегда имеет иное правовое
содержание, нежели правосубъектность лица, не состоящего браке.
Тогда, когда создается «семейный союз» или, правильнее сказать,
«социальная общность», его (ее) участник (супруг или супруга) априори «подчиняется» правилам такого объединения. Но меняют ли
«новые» правила2 этой социальной общности «правовую оболочку»
семейного союза? Видимо, да, поскольку супруги зачастую уже вместе
ненавязчиво, но последовательно вовлекаются в частный оборот, определяя для себя соответствующие границы возможного либо должного
поведения.
онного суда от 7 апреля 2016 г. № А82-1882/2016, Постановление Первого арбитражного
апелляционного суда от 16 марта 2017 г. № А43-26919/2016.
1
Красавчиков О. А. Гражданская правосубъектность как правовая форма. С. 17.
2
«Правила» каждой отдельно взятой социальной общности (семейного союза)
не идентичны: если в одной семье «допустимы» одни социальные и правовые «поведенческие» аспекты (использование в общении нецензурной лексики, оскорбительных выражений, рукоприкладства и т.п.), то для другого семейного союза они просто
неприемлемы…
81
С. Б. Полич
Эти правила физические лица, состоящие в браке, определяют
совместно. А далее с учетом общего мнения членов семейного сообщества устанавливают соответствующие границы поведения в обществе, прежде всего, социальные, но, в том числе, и правовые. И в тех
ситуациях, когда границы явно нарушаются как супругами вместе,
так и каждым из них по отдельности, наступает либо общая, либо
индивидуальная мера ответственности, установленная гражданским
(семейным) законодательством. Именно в этом и проявляется отличие
правосубъектности супругов от правосубъектности лиц, не состоящих
в браке, — в границах (пределах) их личного и имущественного поведения и соответствующей ему ответственности.
В обоснование заявленного тезиса вновь процитируем О. А. Красавчикова: «Специфика правосубъектности как определенной юридической формы в том и состоит, что она юридически фиксирует границы
правовых способностей лица»1.
Мы уже упоминали, что соответствующие границы — это границы (пределы) должного и надлежащего поведения, и эти границы
для супругов и иных, не обремененных браком физических лиц, однозначными не являются. Полагаем, что данные границы и не могут
быть едиными для физических лиц, не состоящих в браке, и для физических лиц, имеющих статус супругов. Почему? Все очень просто.
Наличие брака как юридического статуса2 лишь изменяет содержание
категории «правосубъектность супруга», но не изменяет содержание категорий «правоспособность супруга» и «дееспособность супруга».
Или данные физические лица обладают совершенно равной по содержанию правоспобностью и дееспособностью, но неравнозначной
правосубъектностью.
Правосубъектность как институциональное явление «квалифицирует» (определяет) атрибуты, структуру, положение, свойство, характе-
ристику, вид, состояние, статус3 субъектов частных4 (гражданских) прав.
1
Красавчиков О. А. Гражданская правосубъектность как правовая форма. С. 18.
2
В юридической литературе брак рассматривается не только как юридический статус,
но и как сделка, как семейное товарищество, как институт особого рода (sui genesis) и т.п.
3
Такая многоаспектная квалификация применена автором материала с одной целью — в дальнейшем нащупать наиболее приемлемые критерии правосубъектности
социализирующихся лиц, или не только семейной правосубъектности, а в целом частной
правосубъектности.
4
Надеемся, что не вызовет серьезной доктринальной критики вопрос об отнесении
современного СК РФ как кодифицированного акта к законодательному «регулятору»
прежде всего частных (семейных) отношений, а уже «потом» предусматривающего
публичные запреты и ограничения при таком регулировании.
82
Правосубъектность супругов
Или правоспособность и дееспособность супруга и правоспособность и дееспособность лица, не состоящего в браке, равнозначны, различается лишь их субъективный статус в имущественном
и неимущественном обороте, или различаются правосубъектность
лиц, не состоящих в браке, и правосубъектность супругов. Данное
обстоятельство обусловлено наличием более социального, нежели
правового «начала» при вступлении в брак, и об этом мы попробуем
сказать немного далее.
«Правосубъектность в одном из своих аспектов может пониматься
как взаимосвязь лица и общества по поводу будущих отношений первого со всеми третьими лицами — субъектами гражданского права.
Именно поэтому ее принято рассматривать в качестве одной из предпосылок возникновения конкретных гражданских правоотношений»1.
Если принять во внимание этот совершенно верный тезис, то правосубъектность супруга выступает предпосылкой возникновения отношений не только и не столько с субъектами семейных отношений,
но и с субъектами гражданских отношений. Семейную правосубъектность следует рассматривать как обобщающую предпосылку возникновения семейных и гражданских отношений, поскольку зачастую такие
отношения взаимосвязаны и взаимообусловлены.
Далее позволим «напомнить» теорию динамической правоспособности, выдвинутой в свое время М. М. Агарковым. Суть этой теории
ее автор выразил в следующих словах: «…Правоспособность должна
быть понята динамически. Гражданская правоспособность для каждого
данного лица в каждый определенный момент означает возможность
иметь определенные конкретные права и обязанности в зависимости
от его взаимоотношений с другими лицами»2.
«Теория динамической правосопособности должна быть отвергнута
и при характеристике специальной правоспособности юридических
лиц. Основной порок теории динамической правоспособности состоит
в том, что ее сторонники смешивают объем правоспоосбности субъекта
права (гражданина и организации) с объемом принадлежащих лицу
в каждый данный момент субъективных прав»3.
Несмотря на соответствующую критику, теория динамической
правоспособности «более подходит» для характеристики категории
правосубъектность. Именно правосубъектность является динамичной,
1
Красавчиков О. А. Гражданская правосубъектность как правовая форма. С. 19.
2
Агарков. М. М. Обязательство по советскому гражданскому праву. М. : Госюриздат,
1940. С. 72.
3
Толстой Ю. К. К теории правоотношения. Л. : Изд-во Ленингр. ун-та, 1959. С. 13.
83
С. Б. Полич
вариативной, гибкой категорией, и она зависит не только от взаимоотношения с иными лицами, но и от состояния (статуса) физического
лица (супруга) на конкретном этапе его социального развития. Такую
же характеристику можно обозначить в целях понимания правосубъектности в семейном законодательстве, а именно правосубъектности
супругов.
Если супруги могут обозначаться как союз, объединение, товарищество, тогда и семью можно признавать правосубъектной? Думаем,
на настоящем этапе развития общественных отношений — нет, но в будущем времени господства информационных технологий — вполне
возможно…
Итак, правосубъектность супругов может быть не равнозначной,
поскольку представляет собой вариативное юридическое состояние
любого и каждого субъекта права, это состояние является гибким,
изменчивым, эластичным, мобильным. Позволим утверждать, что
правосубъектность как самостоятельная юридическая форма существенно отличается от иных «придуманных» человечеством правовых
форм — правоспособности и дееспособности. Это обстоятельство
и позволяет отличать правоспособность супругов и дееспособность
супругов от правосубъектности супругов и «провести» «невидимую»
границу таких отличий.
А теперь обратимся к общим понятиям семейной правоспособности
и семейной дееспособности. Семейная правоспособность представляет собой абстрактное социальное состояние физического лица, это
состояние может быть квалифицировано в законе, но возникает вне
зависимости от такой правовой квалификации.
Семейная правоспособность от воли, сознания, действий, соглашений участников семейных отношений не зависит. Заметим, что
семейная правоспособность de-facto ассоциируется, в том числе, с воз-
можностью вступления в брак, или иным образом именуется в социуме
(в узком смысле) брачной правоспособностью, впоследствии трансформирующейся в правоспособность супруга.
Любой и каждый гражданин Российской Федерации обладает брачной правоспособностью, которая после реального вступления в брак
трансформируется в правоспособность супруга, и уже упоминалось,
что объем правоспособности «наполняется» реальным содержанием.
Содержание семейной правоспособности — это совокупность
прав и обязанностей, которые может иметь любое физическое лицо
в соответствии с действующим семейным законодательством Российской Федерации. Перечень таких прав и обязанностей исчерпываю-
84
Правосубъектность супругов
щим не является, мало того, эти права и обязанности «наполняются»
не только и не столько правовым, сколько социальным содержанием.
В свою очередь, семейная дееспособность — способность физического лица своими действиями создавать для себя и других семейные
права и обязанности, а также исполнять свои семейные обязанности
и требовать исполнения семейных обязанностей от других.
В литературе не все ученые признают наличие семейной дееспособности, обуславливая необходимость ее характеристики лишь достижением определенного возраста1.
Сторонники иной позиции полагают, что наличие семейной правоспособности не является необходимой предпосылкой возникновения,
изменения и прекращения всех семейных правоотношений2.
Обозначим некоторую доктринальную критику обозначенных
точек зрения, поскольку даже достижение определенного возраста
свидетельствует о возникновении (наличии) все же именно семейной
дееспособности.
Правосубъектность супругов может выступать в качестве правовой
формы, поскольку предполагает возможность физических лиц участвовать в социальных отношениях и частном обороте.
Любой из супругов фактически имеет ограничения в совершении
сделок с имуществом, находящимся в общей совместной собственности. Законодательное условие дачи согласия на совершение сделки
другим супругом «предполагает» одновременное нотариальное удостоверение такого согласия.
Правовой режим общей совместной собственности «означает» общность имущественных интересов, объективно «приводящих» к выработке единых правил внутрисемейного регулирования имуществом,
что, в свою очередь, свидетельствует о выработке единых правил социального поведения супругов.
У супругов вырабатывается единый подход разрешения не только
и не столько конфликтов, явно имеющих правовой характер, как,
прежде всего, многообразных общественных конфликтов.
1
См.: Нечаева А. М. Семейное право. Курс лекций. М. : Юристъ, 1998. С. 11.
2
См.: Антокольская М. В. Указ. соч. С. 88–89.
Н. А. Новикова
Н. А. Новикова
ПРИОБРЕТЕНИЕ
БИОЛОГИЧЕСКИМИ ОБЪЕКТАМИ ЧЕЛОВЕКА
ВЕЩНО-ПРАВОВОГО СТАТУСА В АСПЕКТЕ ПРАВА
НА ТЕЛЕСНУЮ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ
Российская Конституция, следуя общепризнанным международным ценностям, провозглашенным в основополагающих актах по правам человека1, установила, что «…человек, его права и свободы являются высшей ценностью»2. Человек обладает большим количеством
прав, и одним из них является право на личную неприкосновенность,
предполагающее отсутствие какого-либо воздействия на человека помимо его согласия3. При этом, как отмечают некоторые исследователи,
данным понятием охватывается не только «…прижизненный период
существования человеческого организма, но и создаются необходимые
предпосылки для правовой охраны тела умершего человека»4.
Но современное развитие трансплантологии неизменно увеличивает количество операций по пересадке органов и тканей человеческого
организма, более того, биологические материалы человеческого организма активно вовлекаются и в иные сферы общественных отношений.
Все это неизменно приводит к возникновению большого числа дискуссионных вопросов, поиск ответов на которые весьма актуальная задача
современной науки. Одним из таких вопросов в контексте всеобщего
права на личную неприкосновенность и уважение человеческого достоинства, в том числе после смерти, является вопрос о надлежащей
правовой модели изъятия органов и тканей человека для последующей
трансплантации или иных целей.
1
См.: Всеобщая декларация прав человека (принята Генеральной Ассамблеей ООН
10 декабря 1948 г.) // РГ. 1995. 5 апр.
2
См. ст. 2 Конституции РФ.
3
См.: Андрианова В. В. Право на личную неприкосновенность в России (теоретико-
правовые основы) // Государственная власть и местное самоуправление. 2011. № 7. С. 6.
4
Жигульских А. Н. К вопросу о презумпции согласия на изъятие органов и (или)
тканей человека // Медицинское право. 2013. № 3. С. 45.
86
Приобретение биологическими объектами человека вещно-правового статуса
Мировая практика на сегодняшний день выделяет две такие модели, которые нашли свое отражение в руководящих принципах ВОЗ
по трансплантации человеческих клеток, тканей и органов1:
1) модель, основанная на презумпции несогласия (opting in), предусматривающая донорство (как прижизненное, так и посмертное)
исключительно при наличии прямо выраженного согласия донора
или его представителей (правопреемников);
2) модель, основанная на презумпции согласия (opting (or contracting)
out), которая основана на принципе «молчаливого согласия», предполагающего возможность изъятия биологических материалов до тех пор,
пока не будет выражено прямое возражение против такого изъятия.
Если говорить о содержании действующего российского законодательства по данным вопросам, то необходимо отметить его противоречивость. При этом изъятие органов и тканей при жизни донора, безусловно, в силу существующего права на неприкосновенность личности
возможно только на основе презумпции несогласия, то есть для такого
изъятия неизменно требуется прямо выраженное согласие, причем
такое согласие может дать только сам человек, право является строго
личным. Очевидно, что нарушение данного правила влечет применение мер юридической ответственности, в том числе и предусмотренной
уголовным законодательством.
Но даже в этой сфере существуют нерешенные законодательством
вопросы. Так, в частности, как отмечают исследователи, сегодня не решена проблема прижизненного донорства несовершеннолетних лиц2.
Законодатель пошел по пути императивного запрета на привлечение
несовершеннолетних в качестве доноров, единственным исключением
из этого правила является возможность привлекать несовершеннолетних в качестве доноров костного мозга. Однако с точки зрения
практики возникает достаточно много вопросов относительно исполнения названных норм. В частности, не решены вопросы защиты
прав несовершеннолетних доноров костного мозга от злоупотреблений
со стороны иных лиц, в том числе их родителей (законных представителей). Отсутствуют положения относительно возможности разрешения
выступать в качестве донора в том случае, когда несовершеннолетний
1
См.: Руководящие принципы ВОЗ по трансплантации человеческих клеток, тканей
и органов (одобрены на 63-й Сессии ВОЗ 21 мая 2010 г., Резолюция WHA63.22). URL:
http://www.who.int/transplantation/ru/.
2
См.: Евдокимов В. Б., Тухватуллин Т. А. Проблемы реализации конституционного
права человека на отказ от трансплантации его органов и тканей: конституционноправовое исследование // Конституционное и муниципальное право. 2014. № 1. С. 35.
87
Н. А. Новикова
ребенок в состоянии выразить осознанную волю на это, в том числе
в случае приобретения им полной дееспособности до наступления
возраста совершеннолетия. Несколько необоснованным видится данный запрет в отношении донорства крови и ее компонентов, тем более
что современная медицина вполне способна обеспечить безопасность
здоровья донора в данном случае.
Труднее решается вопрос о посмертном донорстве. Итак, основные вопросы относительно трансплантации на сегодняшний день
урегулированы Законом о трансплантации, ст. 8 которого закрепляет
вторую модель изъятия биологических материалов, т.е. презумпцию
согласия на посмертное изъятие анатомических объектов человека.
Фактически данная норма устанавливает прямой запрет на изъятие
органов и тканей у умершего человека в том случае, если на момент
изъятия субъекту, осуществляющему данный процесс (учреждению
здравоохранения), известно, что при жизни человеком было выражено
несогласие на такое изъятие. Интересно, что такое несогласие могут
заявить и близкие родственники умершего, но вместе с тем у лечебного учреждения отсутствует обязанность спрашивать их согласие.
Как отмечают исследователи, разработчики Закона о трансплантации
выбрали данную модель, «…учитывая существовавшие в 1992 году
социально-экономические и морально-этические реалии в стране»1.
Казалось бы, все очевидно, нормативное регулирование есть и вопрос
«закрыт». Вместе с тем, помимо Закона о трансплантации, данные
вопросы затрагиваются и в иных законодательных актах, действующих в настоящее время. Одним из них является Закон о погребении2.
Норма, закрепленная в ст. 5 данного закона, устанавливает легальное
определение понятия «волеизъявление лица о достойном отношении
к его телу после смерти», подразумевая, что человек при жизни вправе
выразить свое волеизъявление на изъятие или запрет изъятия его органов и тканей после его смерти. При этом нормы закона особо подчеркивают, что в том случае, если такое волеизъявление не было сделано,
то разрешение на изъятие частей тела умершего человека могут дать
близкие родственники (члены семьи) или законный представитель
умершего (п. 3 ст. 5 Закона о погребении).
Анализ данной нормы делает возможным согласиться с высказанным В. Б. Евдокимовым и Т. А. Тухватуллиным мнением, о том, что
1
Галибин О. В., Беляева И. Г. Трансплантация органов: этические и юридические
аспекты // Качественная клиническая практика. 2006. № 2. С. 24.
2
См.: Федеральный закон РФ от 12 января 1996 г. № 8-ФЗ «О погребении и похо-
ронном деле» (ред. от 14 декабря 2015 г. № 371-ФЗ) // РГ. 1996. 20 янв.; РГ. 2015. 17 дек.
88
Приобретение биологическими объектами человека вещно-правового статуса
положения Закона о погребении «…фактически устанавливают волеизъявление покойного или его родственников в качестве непременного
условия проведения операции по изъятию органов»1. Иными словами,
Закон о погребении в противовес нормам Закона о трансплантации
закрепил модель, основанную на презумпции несогласия в отношении
изъятия биологических материалов человеческого организма.
Не могли не найти отражения данные вопросы и в Законе об охране
здоровья. Статья 47 данного законодательного акта закрепляет презумпцию несогласия относительно изъятия органов и тканей умершего
несовершеннолетнего или недееспособного лица (устанавливается
обязательность согласия законных представителей такого донора).
Очевидно, что данная норма вступает в противоречие с установлениями Закона о трансплантации, который фактически провозглашает
презумпцию согласия в отношении посмертного донорства без какихлибо исключений.
Противоречия названных законодательных актов неизменно порождают коллизии в правоприменительной практике. При этом данное
противоречие стало причиной проверки конституционности положений
Закона о трансплантации, по итогам которой Конституционным Судом РФ фактически был определен приоритет Закона о трансплантации
перед Законом о погребении, в том числе подтверждена правомерность
существования презумпции согласия на изъятие анатомических объектов человека2. При вынесении решения Конституционный Суд РФ
руководствовался соображениями целесообразности (ссылка на сложность получения согласия в короткие сроки, в течение которых можно
обеспечить сохранность биологического материала), гуманности (отмечена жестокость данных вопросов, обращенных к родственникам
умершего лица, одновременно с сообщением тяжелых сведений о смерти
близкого человека) и правовой определенности (ссылка на тот факт,
что нормы Закона о трансплантации опубликованы и, следовательно, заранее известны субъектам права, в силу чего при наличии у них
возражений на донорство органов и тканей, они имеют возможность
изъявить свою волю).
1
Евдокимов В. Б., Тухватуллин Т. А. Право гражданина РФ на отказ от посмертного
изъятия органов для трансплантации: правовые проблемы реализации // Актуальные
проблемы российского права. 2015. № 1. С. 60.
2
См.: Определение Конституционного Суда РФ от 4 декабря 2003 г. № 459-О «Об отказе в принятии к рассмотрению запроса Саратовского областного суда о проверке
конституционности статьи 8 Закона Российской Федерации «О трансплантации органов
и (или) тканей человека»» // Вестник Конституционного Суда РФ. 2004. № 3.
89
Н. А. Новикова
Однако, несмотря на решение Конституционного Суда РФ, до сих
пор названные противоречия в действующих законодательных актах не устранены. Кроме того, можно назвать и иные проблемы действующего законодательства, определяющего режим изъятия органов
и тканей человека. Так, в частности, на сегодняшний день отсутствует
четкий и ясный механизм выражения волеизъявления в отношении
возможности (или невозможности) посмертного донорства, в том
числе, во-первых, отсутствует порядок выражения и фиксации такого
волеизъявления, и, во-вторых, не определен уполномоченный орган,
который бы осуществлял порядок учета волеизъявления физических
лиц. Как следствие, право физического лица на волеизъявление об отказе от изъятия у него органов или тканей после его смерти на практике
реализовано быть не может.
Как отмечают специалисты1, все названные законодательные коллизии и пробелы требуют скорейшего устранения, так как такая ситуация препятствует формированию единой правоприменительной
практики и, соответственно, ущемляет права граждан.
Прежде чем делать выводы и давать рекомендации в отношении
корректировки норм действующего российского законодательства,
представляется необходимым исследовать опыт решения аналогичных
проблем в иностранном законодательстве, а также обратиться к теоретическому аспекту данной проблемы.
Зарубежный опыт правовой регламентации вопросов изъятия органов и тканей человека показывает возможность обеих моделей, названных Всемирной Организацией Здравоохранения. В частности, многие
европейские государства занимают аналогичную российской позицию,
т.е. приоритет отдается презумпции согласия с возможностью заявления о своем отказе выступать в качестве донора как при жизни, так
и после смерти. В частности, устанавливается допустимость изъятия
биологических материалов из тела умершего человека в том случае,
если умерший не выразил прижизненного возражения относительно
изъятия его органов и тканей, в том числе для целей трансплантации. Подобные установления содержатся, в частности, в статье L1232
французского Кодекса общественного здравоохранения2, которая,
в том числе, устанавливает, что изъятие частей тела, органов и тканей
1
См.: Медведев Е. В., Нагорный В. А. Правовые формы изъятия органов и тканей
человека для трансплантации // Медицинское право. 2015. № 2. С. 42–47.
2
См.: Кодекс общественного здравоохранения: закон Франц. Республики от 7 октября
1953 г. URL: https://www.legifrance.gouv.fr/affichCode.do?dateTexte=20160529&cidTexte=
LEGITEXT000006072665&fastReqId=2061614078&fastPos=1&oldAction=rechCodeArticle.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]