Периодизация истории и «переходные периоды» в современной зарубежной историографии. Сборник обзоров и рефератов

Экономическое единство Империи скрепляла система това­рообмена, при которой римские товары поставлялись в провинции, откуда, в свою очередь, в центр поступали сырье, рабы и налоги. Однако во II в. провинции стали сами производить для себя мате­риальные компоненты римской культуры. Происходит вание локальных рынков, не ориентированных на импорт из центра. Единое экономическое пространство римской Западной Европы начинает разрушаться. Вероятно, пишет автор, было бы преувели­чением утверждать, что «великая инфляция», начавшаяся после гражданской войны 193–197 гг., породила так называемый «кризис III века». Большинство западных провинций процветало, а Север­ная Африка переживала даже нечто Реальная проблема, вызванная инфляцией, состояла в том, что после сведения товарообмена к бартеру и другим формам безде­нежных отношений экономика рассыпалась по географически крошечным зонам, что усилило экономическую дезинтеграцию Империи. А это, в свою очередь, вело к эрозии тех механизмов, которые центральная власть использовала для поддержания поли­тического

плане понимания «границы» скорее как «зоны», чем как «линии», к тому же легко доступной для передвижений в обоих направлениях. Отмечается также обособление в IV в. северной пограничной зоны от имперского средиземноморского ядра в экономическом плане. При этом подчеркивается ее прогрессирующая «германизация» и расширение в глубь Империи. Однако, как показывает Г. Холсол, «германское» влияние в позднеримской Галлии очень сильно пре­увеличено, особенно если сравнивать его с влиянием в обратном направлении. Соответственно, считает он, было бы ошибкой об­суждать позднеримский и постримский периоды в плане «возвра­щения» к доримским моделям (с. 141–144).

венно возможным выбором для провинциальной аристократии становилось обращение к варварам. Начиная с 420-х годов коман­диры союзных варварских контингентов оказывались единствен­ной военной защитой для местных землевладельцев, особенно в таких регионах, как Северная Галлия и Британия (с. 370).

В части III «Римляне и варвары в постимперском мире», со­стоящей из трех глав, варваров на территории Империи, проблемы этногенеза и форми­рования новых идентичностей и новых форм власти. Как подчер­кивает автор, вряд ли можно предполагать наличие единой модели расселения. Изначально наиболее общим принципом, по-види­мому, была система hospitalitas, в соответствии с которой римские солдаты принимались в дома налогоплательщиков в качестве менных поселенцев, содержание которых осуществлялось за счет части налоговой ставки. В 419 г., когда римское государство еще могло диктовать свои условия, таким образом была расселена в Аквитании армия вестготов, принимавшая участие в испанской кампании императора Констанция. Систематическая экспроприа­ция землевладельцев при этом вряд ли могла иметь место, и гипо­теза

Подобно готам в Италии и Испании, франки образовывали армию Северной Галлии. Знаменитая статья 59.6 Pactus Legis Salicae, отказывающая в праве наследования женщинами «саличе­ской земли», по мнению автора, должна быть понята как норма, относящаяся к категории земель, зарезервированных для военных поселенцев. Принимая во внимание страции к северу от Луары, предложенная интерпретация, с его точки зрения, может служить дополнительным аргументом в пользу

Появление новых политических образований сопровожда­лось возникновением новых форм управления и власти. Новым институтом на постимперском Западе была королевская власть. При отсутствии достоверной информации о королевской власти у варваров в домиграционный период, с точки зрения автора, имеется мало оснований рассматривать постимперскую королевскую власть как институт, «импортированный» из Барбарикума. В на­стоящее время, пишет он, большинство исследователей, даже тех, кто придает большое значение «германскому» прототипу, трактуют королевскую власть постимперского периода как новое явление, сформировавшееся на римской территории под воздействием рим­ской политико-правовой традиции. Большинство ее компонентов генетически были связаны с имперской идеологией. отмечает автор, к началу правления Юстиниана (527–565) версия о том, что Западная империя продолжает существовать под руковод­ством новых правителей, обязанных своим статусом императору, утратила политический смысл, поскольку на римском Востоке но­вая имперская идея была сформулирована как идея «реконкисты» захваченного варварами римского Запада. В этих условиях варвар­ские короли лять себя должностными лицами (представителями) императора, но, напротив, стремились подчеркнуть свою независимость. Так, например, в государстве вандалов в Северной Африке короли пе­реняли многие атрибуты римской имперской власти, но при этом позиционировали себя как правители второй Карфагенской державы, помещая на своих монетах

Юстиниана, лишний раз подтверждает этот факт. Их поражения привели к кризису формирующиеся местные идентичности, но ук­репили враждебную им франкскую идентичность.