Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Периодизация истории и «переходные периоды» в современной зарубежной историографии. Сборник обзоров и рефератов
.pdf
нального государства она начала приобретать лишь в XIX в., после
утверждения теории официальной народности, отмены крепостного
права и проведения ряда мер по ассимиляции нерусских народностей. Что касается законодательства, то Соборное уложение
1649 г., почти не имевшее аналогов среди кодексов европейских
стран, представляется автору обширным и достаточно хорошо
продуманным документом. Дополненный Военным
1716 г. и другими законодательными актами, этот кодекс действовал в России вплоть до 1836 г., когда в силу вступил составленный
М.М. Сперанским Свод законов (2, с. 433–434).
Церковь в ее взаимоотношениях с государством также демонстрирует черты преемственности, пишет автор, указывая на
программу церковного просвещения, получившую развитие во
второй половине XVII в
вала этим тенденциям и нашла поддержку в церковных кругах, так
что Духовный регламент, в основе своей составленный епископом
Феофаном Прокоповичем, был подписан всеми иерархами. Утверждая, что Духовным регламентом была создана независимость
Святейшего Синода от государства и уменьшено вмешательство
светских властей в церковные дела, автор обнаруживает
стном управлении обер-прокурора и церковных иерархов аналогии
с византийской практикой, принятой в Московии (2, с. 434–435).
Рассматривая культуру и просвещение, Д. Островски отмечает, что начатки западного влияния прослеживаются в религиозном искусстве еще в древности, и указывает, что в светском искусстве и архитектуре европейские стандарты начали утверждаться в
XVIII в., а о полной интеграции художественной культуры России
и Европы можно говорить лишь применительно к XIX в. Образование в XVIII в. по-прежнему было по преимуществу церковным,
пишет автор, приводя примеры вклада священнослужителей в развитие образования и печати в этот период.
Таким образом, подводит итог Д. Островски, следует взвешенно
«статичной Московии» «динамичной империи» неверно, поскольку
Московия претерпевала постоянные микро- и макротрансформации. И хотя при Петре I действительно произошли значительные
изменения и сам император прилагал усилия, чтобы ускорить поступательное движение страны, не следует забывать, насколько
активно его окружение формировало образ царя-преобразователя,
что
ников, и потомков. Не пытаясь преуменьшить историческое значе-
подходить к оценке деяний Петра I. Противопоставление
наложило несомненный отпечаток на восприятие и современ-
. Петровская реформа вполне соответство-
регламентом
в совме-
111
ние деятельности Петра I, автор тем не менее указывает на тот
факт, что многие его нововведения не изменили фундаментальным
образом направление и скорость развития страны, а некоторые не
были поддержаны его преемниками и потерпели провал. Несмотря
на смену приказной системы управления коллегиальной, административные практики сохранили вполне традиционный московский характер.
преобразователя России оказалось более важным, чем его конкретные деяния, пишет Д. Островски. Так, его именем проводили
свои реформы Елизавета Петровна и Екатерина II, и эти реформы
оказались значительно более долговечными (2, с. 437).
Оценивая историческое развитие России 1450–1800 гг. в контексте широких взаимопересекающихся влияний на территории
Евразии, автор
вание у монголов не сделало Россию Монголией, заимствование у
европейцев не сделало ее Европой. Россия являлась самостоятельной цивилизацией, со своей культурой – уникальной, но, однако же,
коренным образом связанной с остальным миром. Те изменения,
которые она претерпевала в ходе своей исторической эволюции,
являются «одними из самых поразительных в мировой истории»,
но начались они задолго до вступления Петра I на российский
престол (2, с. 438).
В своем комментарии к публикуемым статьям (3) известный
специалист по истории Московского царства Нэнси Шилдс Коллманн подчеркивает, что позиция обоих авторов отражает перемены,
произошедшие в историографии XXI в., и демонстрирует, насколько
далеко историография
тал поворотным пунктом в российской истории Смутное время.
Соглашаясь с аргументами Р. Мартина относительно сущности придворной политики Московии, основанной на родстве и
формируемой посредством заключения браков, Н.Ш. Коллманн
указывает на новизну его выводов. Рассмотрев брачную политику
XVIII в., Мартин продемонстрировал, что, хотя в
ная процедура выбора невесты из среды московского служилого
дворянства сошла на нет и браки заключались с иностранцами, их
было слишком немного для того, чтобы разрушить старую модель.
Преемственность, на которой настаивает Мартин, отрицая «петровский разрыв», обеспечивалась тем фактом, что боярские кланы,
утвердившие свое положение еще в XVII
храняли в этих условиях свое прежнее влияние. Предложенный в
статье Мартина подход направляет наше внимание на глубинные
Возможно, символическое значение Петра I как
приходит к заключению, что, так же как заимство-
ушла со времен Ключевского, который счи-
это время слож-
в. благодаря бракам, со-
112
структуры власти. По мнению комментатора, автор упустил из виду
один важный аспект – дворцовые перевороты 1741 и 1762 гг., но
при ближайшем рассмотрении выясняется, пишет Н. Коллманн,
что, казалось бы, совершенно новое для Московии явление – воцарение женщин – не представляет собой радикального разрыва с
прошлым и находит свои параллели с другими историческими
прецедентами
время (3, с. 443).
Единственным важным упущением Н. Коллманн считает использование Р. Мартином термина «средневековый» по отношению
к периоду до 1500 г. без упоминания о дебатах относительно места
Киевской Руси в общем нарративе русской истории. Тем не менее,
заключает она, аргументы относительно правомерности
отдельного периода раннего Нового времени на основе брачной
политики заслуживают самого серьезного внимания (3, с. 443–444).
Обращаясь к статье Д. Островски, комментатор отмечает,
что в ней та же проблема рассматривается более широко, в глобальном контексте материальной, экономической, социальной и
политической истории Евразии. Его парадигма, ставящая во главу
угла «неумолимые изменения»,
ния С.М. Соловьева о прогрессе русской истории в гегелевском
духе, а фиксация на усвоении европейских влияний – «историческую социологию» русской культуры в трудах П.Н. Милюкова.
Однако, в отличие от титанов русской дореволюционной историографии, Островски не расположен устанавливать резкие границы в
процессе калейдоскопических трансформаций различных
циума. Не упоминая Фернана Броделя, он тем не менее в своей
характеристике логически цельного периода 1450–1800 гг. использует его подход к анализу долговечных институтов среднего уровня,
которые претерпевают изменения посредством долговременного
взаимодействия с динамичными историческими силами. Таковы
избранные Островски восемь категорий – религия, закон, монархия, элиты, аграрные системы
стрируют преемственность и преодолевают петровский водораздел
(3, с. 444–445).
В числе недостатков статьи Н. Коллманн упоминает отсутствие анализа контактов России с Востоком и уязвимость авторского подхода, упускающего из виду сущность исторического
изменения как такового. В итоге остается неясным, когда же накопление постепенных изменений
что же считать поворотным пунктом в истории. Тем не менее
борьбы за власть в 1430-х, 1530-х годах и в Смутное
выделения
напоминает Н. Коллманн построе-
сфер со-
и т.д., которые эффективно демон-
превращается в новое качество и
113
Островски успешно продемонстрировал, что в исторической периодизации поворотные пункты привязаны не столько к каким-то
отдельным важным событиям, сколько к аналитической схеме того
или иного историка (3, с. 445).
Отмечая, что периодизация имеет и политический подтекст,
Н. Коллманн анализирует потенциальные возможности новой схемы.
Обе статьи стимулируют переосмысление XVIII в., который, «блистая
своим европейским платьем», так и не нашел какого-либо
определенного места в общей картине русской истории. Р. Мартин
приглашает нас заглянуть за европейский фасад XVIII в. и увидеть, как постепенно изживались те стабилизирующие политические институты, которые в свое время делали Московию
сильной. Д. Островски, в свою очередь, предлагает рассматривать
Россию
процессы, ведущие к интеграции с Европой, с одной стороны, и к
формированию единого национального целого – с другой. Ни одна
из позиций, замечает Н. Коллманн, не согласуется с той историографией, которая со времен Петра I превозносила тот факт, что
Россия постепенно
кушенной и европейской» державой. Но оба подхода, считает она,
предлагают более глубокие, богатые и более верные интерпретации сложных проблем русской истории, нежели прежние представления (3, с. 446).
«проект государственного строительства эпохи раннего Нового
времени», общий политический феномен
этого времени. В случае России в этом проекте элементы, которые
в рамках старой парадигмы считались «отсталыми» (политика, основанная на родстве, покровительстве и личных связях, крепостное
право, отсутствие правового государства), сочетались с «современными» элементами (военная реформа, бюрократия, европейские идеологии). В совокупности эти элементы демонстрировали
преемственность
после европеизации идеологии, элит и культуры. И тем не менее,
пишет Н. Коллманн, сама она пока не готова согласиться с утверждением авторов об отсутствии «петровского водораздела» в истории России. По ее мнению, реформы Петра I в отношении
культуры, в особенности европеизация элиты, заронили семена
фундаментальных трансформаций в представления о взаимоотношениях государства и общества, которые постепенно приняли
конкретную политическую форму. И возможно, заключает она, тот
как часть Евразии, где синхронно проходили одни и те же
становится «космополитической, все более ис-
Авторы статей, пишет Н. Коллманн, по существу, описывают
для Европы и Евразии
цели, которая фундаментально не изменилась
114
факт, что деятельность Петра I принесла свои плоды гораздо
позже, к «расплывчатому (fuzzy) 1800 г.», который Р. Мартин и
Д. Островски избрали в качестве границы периода раннего Нового
времени, свидетельствует о «мудрости этих свежих, новых идей о
поворотных пунктах в истории России» (3, с. 447).
О.В. Большакова
115
ПЕРЕХОД ОТ АГРАРНОГО К ИНДУСТРИАЛЬНОМУ
ОБЩЕСТВУ: УНИВЕРСАЛЬНЫЕ ЗАКОНОМЕРНОСТИ
И СПЕЦИФИКА ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ
(Сводный реферат)
1. Алексеева Е.В. Диффузия европейских инноваций в
России, (XVIII – начало XX в.). – М., 2007. – 368 с.
2. Побережников И.В. Переход от традиционного к инду-
стриальному обществу: Теоретико-методологические проблемы
модернизации. – М., 2006. – 240 с.
3. Мау В.А., Стародубровская И.В.
От Кромвеля до Путина // Мау В.А. Сочинения. – М., 2010. –
Т. 3. – 608 с.
В монографии И.В. Побережникова (2) проанализированы
теоретико-методологические подходы к изучению социально-исторических изменений, определяется место модернизационной парадигмы среди прочих теорий развития. Проблема социальных изменений, по словам автора, принадлежит к числу центральных в
современном обществознании
привлекают широкие исторические трансформации, которые, не
ограничиваясь лишь количественным приростом каких-либо параметров, приводят к модификации самой системы этих параметров,
к изменению способов организации общества. Подобные трансформации нередко именуются революциями, настолько всеобъемлющ
их характер и настолько значимы их последствия для развития человечества. Последняя из
получила в науке наименование модернизации. Модернизация, по
словам И.В. Побережникова, – протяженный, охватывающий несколько столетий исторический процесс, в ходе которого люди
совершали переход от традиционного, преимущественно аграрного
. Особое внимание исследователей
подобных кардинальных трансформаций
Великие революции.
116
общества к современному, индустриальному обществу. Следует
также отметить, что понятие «модернизация» сегодня употребляется в различных смыслах: для обозначения широкого процесса
перехода от традиционности к современности; для характеристики
преобразований, совершенствований, которые осуществляются в
современных модерных обществах; для объяснения усилий, предпринимаемых странами «третьего мира» с целью приблизиться
к характеристикам наиболее
трансформаций, переживаемых постсоциалистическими странами.
Первые попытки теоретического осмысления модернизации
были предприняты в середине XX в. «Теория модернизации» изначально имела мультидисциплинарный характер; в ее создание
внесли вклад социологи, экономисты, политологи, историки, антропологи, культурологи, философы, психологи и др. В рамках
модернизационной школы глубокую теоретическую разработку
получили проблемы движущих
пов модернизации; анализировались различные варианты перехода
от традиционного к современному обществу.
Модернизационная парадигма «классического периода»
(1950–1960), сформировавшаяся в значительной степени под влиянием эволюционизма и функционализма, наделяла процесс модернизации рядом характеристик, которые признавались большинством
ее сторонников: модернизация определялась как революционный
по масштабам изменений процесс, имеющий комплексный
темный характер; глобальный, длительный, протяженный, стадиальный, необратимый и прогрессивный.
Впоследствии модернизационная парадигма была в значительной степени пересмотрена и усовершенствована. Она стала
примером теории, изменявшейся в постоянном взаимодействии с
реальными процессами развития, вносившими коррективы в ее
содержание. Пересматривались как методология исследования, так
и теоретические основы данного научного
наиболее важных направлений развития парадигмы модернизации
И.В. Побережников относит: 1) пересмотр роли и места традиционного социокультурного и институционального контекста модернизации, придание ему большего значения в сравнении с ранними
концептуальными схемами; 2) рост внимания к конфликтам в процессе модернизации и влиянию на данный процесс внешних (по
отношению
тическую модель фактора исторической случайности;
4) признание циклической природы процесса модернизации;
к изучаемой стране) факторов; 3) включение в теоре-
развитых обществ; для описания
сил, источников, механизмов, эта-
и сис-
направления. К числу
117
5) указание на тяжелый, мучительный, болезненный характер модернизационных преобразований; 6) признание мультилинейности,
множественности путей развития и модернизации; 7) отказ от
трактовки модерни-зации как непрерывного и бесконечного процесса; признание
обусловленности модернизации «внешними» и «внутренними»
ограничениями, а также человеческими представлениями, которые
могут менять результаты и ход развития.
Модернизационная парадигма продолжает развиваться, со
вершая при этом экспансию в новые для нее области теоретизирования, абсорбируя (и адаптируя) новые теоретико-методологические
подходы. Модификация теоретических основ модернизационного
подхода способствовала превращению первоначально достаточно
односторонней и абстрактной теоретической модели, не игравшей
существенной роли в эмпирических исследованиях, в многомерную и гибкую, учитывающую требования эмпирической реальности.
В определенной
за счет принесения в жертву фундаментальных посылок – в первую очередь, эволюционистских и функционалистских, входивших в состав ее теоретического ядра. Первоначально ориентированный преимущественно на анализ макросоциальных структур
модернизационный подход со временем стал применяться и при
изучении микросоциальных процессов. Однако, по словам Побережникова, «микро- и
степени включены в теоретические проекты; именно здесь мы видим наибольшие возможности для развития модернизационного
направления» (2, с. 238).
Свидетельством влияния модернизационной перспективы на
другие гуманитарные науки может служить тот факт, что многие
концепты, получившие детальную теоретическую разработку в ее
рамках (традиция, инновация, традиционное и индустриальное
общества,
риализация, демократизация, рационализация, профессионализация, стадии роста и т.д.), находят широкое применение в научном
дискурсе, в том числе в рамках конкурирующих теоретических
направлений. Активное освоение модернизационной макротеории
российскими обществоведами началось относительно недавно,
лишь в постсоветской России. Интерес к модернизационной парадигме во многом объяснялся возможностями ее
изучении той коренной общественно-политической и экономической
трансформации, которая началась в стране с конца 1980-х годов.
степени модернизационная перспектива выживала
мезоуровни пока лишь в незначительной
структурно-функциональная дифференциация, индуст-
применения при
-
118
Теория модернизации казалась наиболее прагматической и наиболее
«осязаемой» при соотнесении ее с современными российскими
реалиями в сравнении с другими влиятельными макротеориями –
общественно-экономических формаций и цивилизаций. Предпринимались попытки определения специфики российских модернизаций, нашедшие, в частности, отражение в формулировании их
моделей («имперская модель», модели «консервативной», «рецидивирующей» модернизации, «псевдомодернизации
дернизации», «деархаизации» и т.д.); получили разработку вопросы
соотношения модернизации и имперского строительства, модернизации и революции в России, воздействия политики модернизации на отдельные периоды российской истории, пространственнорегиональные аспекты модернизации, трансформации функций
модернизации в условиях глобализации и т.д.
При этом, по словам Побережникова, наиболее востребованными
ческой поры, выполненные преимущественно в 1960-е годы. Чаще
всего цитируются авторы того периода – С. Блэк, Д. Лернер, М. Леви,
Д. Эптер, Ш. Эйзенштадт и др., – создавшие работы на основе использования эволюционистских и функционалистских постулатов,
позднее подвергнутых критике. Гораздо меньше внимания российские историки уделяют
логия которых подверглась существенному обновлению.
модернизационных субпроцессов в технико-технологической, хозяйственно-экономической, политико-правовой, социокультурной
и других сферах не были синхронными; они задавались как внутренними стимулами соответствующих сегментов общества, так и
внешними воздействиями (в том числе за
действий между ними). Существенное внимание уделяется роли
государства, которое обычно трактуется как инициатор модернизации, наиболее активная и сильная общественная структура.
ции в России могут служить монография Е.В. Алексеевой (1) и
В.А. Мау и И.В. Стародубровской (3).
пространения европейских нововведений в Российской империи
XVIII – начала XX в. Указанная проблема рассматривается автором с точки зрения концепции диффузии инноваций, позволяющей
проследить смену центров новаций, каналы и механизмы распространения разнообразных явлений общественной жизни из центра
в России оказались модернизационные исследования класси-
работам более позднего периода, методо-
Исследователи российской модернизации отмечают, что ритмы
счет сложных взаимо-
Примером конкретных исследований процессов модерниза-
Монография Е.В. Алексеевой (1) посвящена
», «контрмо-
проблеме рас-
119
их возникновения в другие страны, оценить последствия их инфильтрации в российское общество.
Автор полагает, что «диффузия инноваций в России осуществлялась преимущественно в ходе профессионально ориентированных зарубежных поездок россиян, их обучения в европейских
учебных заведениях, военных походов, путешествий, знакомства с
европейским укладом, знаниями и технологиями через их носителей – иностранцев в России, а также через семейные связи и
печатные средства информации. Наиболее эффективно шло проникновение инноваций через персональные связи и контакты в
профессиональной деятельности. Диффузия усиливалась по мере
продвижения России по пути модернизации…» (1, с. 151). Россия
второй половины XVII столетия по уровню технико-экономического (а следовательно, и социального) развития
довых стран Запада, как принято считать, примерно на 200 лет.
К началу ХХ в. это отставание, по мнению Е.В. Алексеевой, сократилось вдвое. Понадобилось продолжительное время – порядка
полутора веков, чтобы привнесенные из Европы новые принципы
государственного управления, наука, промышленность были усвоены
в России и принесли признанные во
XIX в. стала тем рубежом, перейдя который Россия могла твердо
опираться на свои собственные национальные кадры и достижения.
Автор отмечает, что в России правительственный импульс к
совершению перемен всегда был очень важен. Сознательное и намеренное заимствование санкционировалось сверху, инициировалось Петром I и последующими правителями Российской империи.
Преимущественно аграрный характер российского общества, неразвитость его буржуазных элементов объясняют «насаждение»
ценностей модернизации, а не их органичное саморазвитие в
нашем отечестве. Кроме того, Петром I был создан прецедент заимствования механизмов устройства и функционирования государственных учреждений. Это, по словам Алексеевой, отличало
реформы Петра I от предшествующих во многом эпизодических
заимствований, придавало
рактер. При Петре I и его преемниках в соответствии с требованиями современной эпохи в России трансформировалось понятие
верховной власти, видоизменялись ее права и прерогативы, создавались принципиально новые высшие государственные учреждения и администрация.
«Энергичное втаскивание гигантского российского “тела” на
спасительный плот европейской модернизации велось… прежде
им системный, централизованный ха-
всем мире плоды. Середина
отставала от пере-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]