Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На уроках сценарного мастерства. Том I. Учебное пособие
.pdf
Том 1. На уроках сценарного мастерства
вой магазин... Жизнь пошла своим чередом. Казалось, до конца
дней мне суждено было рожать детей и фотографировать екатеринбургских мещан... И вдруг тысяча девятьсот пятый год... Все
забурлило, все зашаталось, то, что вчера казалось незыблемым и
вечным, должно было рухнуть...
Я бросился в этот огонь, я хотел стать частью этой стихии,
сметающей ту жизнь, которая определила мне судьбу заурядного
обывателя. Я вступил в партию Ленина. Почему Ленина? Потому
что это была партия не идеалистов и романтиков, метателей бомб
и вечных узников Петропавловской крепости, это была партия
логики и простых истин. Россия жаждала быть организованной,
и Ленин знал, как ее организовать... Все кончилось в один момент. Мир не перевернулся, зато в моем магазине были разбиты
все стекла. Все пошло по-старому, я опять был рядовым обывателем великой империи. Я остался членом партии, но я был благоразумен. Я не хотел слишком сильно раздражать Империю, я
исправно платил партийные взносы и ждал. Я ждал двенадцать
лет... Я так долго ждал, что когда Империя в одночасье рухнула,
я даже не понял, что это уже произошло. Империя меня очень
обманула, она ушла так незаметно, что я даже не успел плюнуть
ей вслед. Но самое ужасное было то, что новый мир не собирался ничего менять в моей жизни. Это была катастрофа, это было
поражение— мне было тридцать девять лет, казалось, все кончено. Мог ли я тогда подумать, что именно мне, Якову Юровскому,
придется через несколько месяцев поставить точку в тысячелетней истории Российской империи?.. Октябрь перевернул все...
Тимофеев замолкает.
Смирнов достает сигарету, в задумчивости разминает ее паль-
цами. Они сидят в кабинете главврача, за окном уже темно.
— А вы? — вдруг произносит Тимофеев. — О чем думали вы,
когда вас везли в Екатеринбург?..
— Я? — Смирнов вздрагивает, смотрит на Тимофеева. Тот не-
мигающим взглядом смотрит ему прямо в глаза.
— В Екатеринбург мне ехать не хотелось, — задумчиво
произносит Смирнов. — Когда нам сказали, что нас везут в
Екатеринбург, я понял, что это конец.
Смирнов встает, подходит к окну. Тимофеев наблюдает за ним.
101
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Смирнов начинает говорить:
— Когда мне было тринадцать лет, социалисты убили моего
деда. Он был еще жив, когда меня привели к нему. Он лежал на
постели, ноги его были накрыты простыней, и простыня была
вся в крови. Отец сказал мне: «Иди попрощайся с дедом». Но я
не мог двинуться с места. Во мне не было страха, и кровь меня
не пугала, просто в тот момент я почувствовал, что непременно,
обязательно буду убит. И смерть моя будет во сто крат ужаснее,
чем смерть моего деда. Вечером ко мне пришел отец, он был пьян,
совершенно пьян. Он погладил меня по голове и сказал: «Вот,
Ники, теперь ты наследник». А я сказал ему: «Я не хочу быть
наследником, папа». Но он меня уже не слышал, он упал в кресло и заснул. Я действительно не хотел быть тем, кем мне было
предопределено быть самим фактом моего рождения. Я не хотел
быть всеми ненавидимым, я не хотел, чтобы на меня охотились,
как на зверя, как охотились на деда, а потом на отца. Я не хотел, чтобы сын, который у меня родится, был так же одинок, как
был одинок я всю мою жизнь, потому что обладать властью над
людьми — значит быть одиноким среди них. Нет, я ничего этого
не хотел...
Смирнов замолкает. Он смотрит в черное стекло окна, где
расплылось отражение его лица.
Ливадия. Осень. Серое море и серое небо. На набережной
Ливадийского дворца в глубоком кресле, закутанный в пледы,
сидит Александр III. Метрах в десяти от него застыли дежурный
офицер и врач.
К Александру подходит молодой Николай. Почтительно
произносит:
— Вы меня спрашивали, папенька?
— Садись, — кивает ему на стул подле себя Александр. —
Осень в этом году ранняя, — произносит он после паузы.
Николай молчит.
Александр долго смотрит на море, на чаек, падающих в волны.
Потом говорит:
— Там манифест о твоем восшествии на престол... Подпиши,
Ники.
102
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Николай смотрит на столик, на котором рядом со стаканом
молока лист бумаги и перо, потом — на отца. Как бы угадав его
немой вопрос, Александр говорит:
— Подписывай, Ники... Вряд ли я доживу до завтрашнего утра.
Николай подписывает бумагу.
— Ну вот ты и царь, Ники, — усмехается Александр. — Слава
Богу, все это кончилось...
Он вдруг неожиданно плутовато подмигивает Николаю:
— Не удалось им, Ники... Социалистам-то... Своей смертью
помираю... Вот им! — Александр складывает свои мужицкие мосластые пальцы в кукиш и обводит ими вокруг себя.
Николай молчит.
Голос Смирнова (в черном стекле его отражение):
— В тот день я стал императором Российской империи, са-
мой великой империи в истории мира. Судьба моя была предрешена... Я должен был начинать войны, потому что без них не
могла жить Империя, я должен был родить сына, потому что
Империи требовался наследник, я должен был отправлять людей на виселицы, потому что Империя считала их своими врагами, я должен был подписывать указы, потому что Империя
считала эти указы полезными для себя. Империя ненавидела
меня, но я был нужен ей, потому что Империи нужна идея и
этой идеей был я. Но с каждым годом все очевиднее и очевиднее становилось, что Империи для того, чтобы выжить, нужна
какая-то другая, новая идея... Я чувствовал это, я чувствовал,
что Империя перестает нуждаться во мне... Меня выбросили
в одну секунду, как хлам, как старые сношенные сапоги... Но
Империи этого было мало, Империи было необходимо уничтожить меня, потому что никто не должен был заподозрить, что
ее новая идея в сущности отличалась от старой только отсутствием в ней меня...
Комната в особняке Ипатьева. В комнате три постели. На
одной сидит Николай II, он в нижнем белье. На другой лежит
Александра с открытыми глазами. На третьей — Алексей.
Николай встает, подходит к замазанному белой краской окну,
смотрит в узкую полоску чистого стекла.
103
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Пасмурно, — произносит Николай, — должно быть, ночью
дождь шел...
Он отходит от окна, начинает приседать, делать гимнастиче-
ские упражнения.
Александра (по-английски):
— Какое сегодня число?
Николай останавливается, думает:
— А по какому стилю? Что-то я запутался…
Алексей:
— Тридцатое июня.
Николай:
— А почему тридцатое?
Алексей:
— Мне кажется, что сегодня тридцатое...
Николай:
— Нет, не тридцатое...
Александра:
— О, господи! Неужели никто не знает, какое сегодня число!
Она резко поднимается, встает с постели. Она ходит по комна-
те, высокая, полная, в ночной рубашке.
— О боже, боже! Нет, это невыносимо! Неужели никто не мо-
жет сказать, какое сегодня число?!
Николай:
— Аликс, успокойся..
Александра:
— Оставь меня! Лучшие свои годы я принесла тебе в жертву!
И что же теперь?! О, я знаю, это моя мать!.. Она всегда меня ненавидела!..
Николай молчит.
Алексей:
— Мама, мама, я точно знаю, какое сегодня число! Шестнад-
цатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года по стилю
Ленина...
В соседней комнате на полу — четыре постели. Просыпаются
четыре девушки, тянутся, зевают.
104
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Анастасия:
— Мне сон приснился — ужас... Будто плыву я по морю, а за
мной собака... Такая огромная, лохматая, черная...
Татьяна (зевая):
— А что за море? Черное?
Анастасия:
— Не знаю, наверное...
Татьяна:
— Ну что, в Ливадии, что ли?
Анастасия:
— Да не знаю же, говорю тебе!.. К чему бы такой сон приснился?
Мария:
— Замуж не выйдешь.
Анастасия:
— Почему не выйду?
Мария:
— Потому что ты толстая и невысокая, мужчины таких не лю-
бят.
Анастасия (обиженно):
— Сама ты не выйдешь!.. А в позапрошлом году, когда эмир
Бухарский к нам в Ливадию приезжал... Помнишь? Он мне браслет золотой подарил и сказал, что я красивая…
ария:
М
— Он же мусульманин. Может быть, он тебя и взял бы в гарем
для разнообразия.
Анастасия расстроена, губы дрожат, а на глазах слезы.
Ольга:
— Фу, Машка, какая же ты вредная! Да не реви ты, Настя, что
ты ее слушаешь?!
Девушки встают, разбредаются по комнате, причесывают-
ся, одеваются. Анастасия подходит к окну. Оно также замазано плотной белой краской, и лишь в самом верху оставлена
полоска чистого стекла, через которое видно небо, затянутое
облаками. И вдруг в просвете между ними блеснуло солнце.
Его луч падает девушке на лицо. Анастасия улыбается, шепчет:
— Солнышко, солнышко, выходи, пожалуйста, миленькое!
105
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Гостиная. Вся семья обедает за столом. Тут же доктор
Боткин. Пьют чай. Николай перелистывает газету, читает
вслух:
— «По данным городского комиссариата продовольствия
на первое июля сего года в Екатеринбурге зарегистрировано
жителей 80870 человек, 2502 лошади, 3267 коров, 1207 свиней
и коз, птицы 34 662 штуки...»
— Сколько лошадей? — спрашивает Алек
сей.
— 2502, — заглядывает в газету Николай и переворачивает
страницу. — «Англичанка из Лондона дает уроки английского
языка...»
К англичанке никто не проявляет ни малейшего интереса.
Николай затягивается папиросой и читает следующее объяв
-
ление:
— «Вчера в революционном трибунале слушалось дело свя
-
щенника Житова по обвинению в незаконном распитии спирта...»
— Расстреляли? — заинтересовывается доктор Боткин.
— Нет, — говорит Николай. — Подвергнут штрафу в триста
рублей.
— Эти священники — ужасные пьяницы, — замечает Алек-
сандра.
— А что в театре? — спрашивает Анастасия.
— В театре... Сейчас посмотрим... — Николай заглядывает в
газету. — В «Лоранже» — «Все люди рабы, лишь море свободно»,
драма в четырех частях, в Художественном — «Жертва науки,
или В лапах профессора-афериста» в пяти отделениях... В цирке
«Кыдырш-ламп» — женская борьба... Однако... — Он заглядывает
в конец газеты и спрашивает: — А где это Вознесенская церковь?
Где-то рядом?
— Прямо через дорогу, — говорит Боткин.
— А-а, эта, — кивает Николай. — Вот здесь объявле
ние... Потерялась девочка... Галя Галиева, восьми лет, ушла в
Вознесенскую церковь и с тех пор домой не возвращалась...
— Куда же она исчезла? — спрашивает Алексей.
— Не знаю... Здесь не написано, — Николай откладывает га
зету.
Дверь открывается, входит Юровский. В руках у него корзина.
106
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Доброе утро.
— Доброе утро, — произносит в ответ Николай. Все осталь
ные молча смотрят на Юровского.
Юровский ставит на пол корзину, говорит:
— Из монастыря для вас свежие яйца прислали...
— Спасибо, — говорит Николай. Юровский поворачивается
и выходит за дверь.
— Кстати... Знаете, сколько яйца сейчас стоят? — Николай
опять берет газету и читает: — Яйца — по тридцать рублей за сот
ню. А мясо — пять рублей за фунт... Причем среднего качества...
— Сумасшедшие цены, — качает головой Боткин.
В той же гостиной спустя час.
Александра вышивает. Мария читает ей Библию:
— «Ибо я знаю, как многочисленны преступления ваши и как
тяжки грехи ваши: вы враги правого, берете взятки и извращаете
в суде дела бедных, поэтому разумный безмолвствует в это время,
ибо злое это время. Ищите добро, а не зло, чтобы вам остаться в живых. И тогда Господь Бог Саваоф будет с вами, как вы говорите...»
Двор дома Ипатьевых. Обнесен высоким забором. Часовые.
Николай вышагивает взад-вперед, заложив руки за спину.
Наследник сидит в кресле. Боткин рассматривает курицу, которая с важностью ходит по двору, а великие княжны сидят на лавочке, поглядывая на молодого часового с вихрастым чубом.
Из дома доносится голос Марии:
— «...Горе желающим дня Господня! Для чего вам этот день
Господень? Он — тьма, а не свет».
-
-
Продовольственный магазин в провинциальном городе.
В рыбном отделе продавщица разбивает о цементный пол
брикет льда с рыбой.
— Нет, нет, мне вон ту, — показывает продавщице Александр
Егорович на довольно упитанную рыбину, отлетевшую к ящику
с портвейном.
С сумкой, из которой торчит рыбий хвост, Александр Егорович
заходит в бакалейный отдел. Замечает Смирнова.
107
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Алексей Михайлович!..
Смирнов оборачивается.
— Здрасьте...
Они пожимают друг другу руки.
Они выходят из магазина, идут по заснеженной улице.
— Как ваши успехи? — спрашивает Александр Егорович.
— Неплохо, — рассеянно отвечает Смирнов.
— Ко мне на днях Козлов в гости заходил, — сообщает
Александр Егорович. — Мне кажется, вы чрезмерно много времени уделяете Тимофееву...
— Какой Козлов? — спрашивает Смирнов.
— Ну как же?! — удивляется Александр Егорович.— Козлов —
старший санитар.
— А-а,— кивает Смирнов.
— Послушайте, Алексей Михайлович, — продолжает старик. — Вам надо отдохнуть. Поверьте мне — выглядите вы неважно. Возьмите отпуск. Поезжайте куда-нибудь на пару недель.
Развейтесь. Захватите с собой вашу Марину. Ей-богу, что может
быть прекраснее отдыха с эффектной женщиной!
— Некогда мне отдыхать, — говорит Смирнов.
Александр Егорович останавливает его за рукав.
— Алексей Михайлович, — говорит он серьезно, — оставьте
Тимофеева. Зачем он вам?
Смирнов некоторое время молчит, потом произносит негромко:
— Я хочу знать, почему именно этот человек убил меня...
Он поворачивается и быстро идет по улице. Александр
Егорович смотрит ему вслед.
— Александр Егорович! — окликает его благообразный старичок. — В ОРСе навагу дают...
— А-а, спасибо, — рассеянно кивает Александр Егорович. — Я
уже взял...
— Я понял, что я, именно я буду тем человеком, который убьет
вас, как только узнал, что вас везут в Екатеринбург, — говорит
Тимофеев в кабинете Смирнова. — Не то чтобы я решил это, как
108
Том 1. На уроках сценарного мастерства
бы вам сказать, я почувствовал, что я должен сделать это, потому
что, убив вас, я переставал быть сыном еврея-старьевщика, я становился творцом истории.
Но когда я вас увидел, я испугался, вы были совсем не такими,
как я вас представлял; измученный неизлечимой болезнью мальчик, девицы, смахивающие на дочерей купца второй гильдии, какой-то толстый доктор, какие-то фрейлины, повара, неизвестно
зачем затесавшиеся в историческую драму. И вы... В вас не было
ничего, что бы могло вызвать гнев, ненависть, родить во мне возвышенные слова и героические чувства. Как можно было совместить все это с гильотиной, эшафотом, покрытым алым шелком,
барабанной дробью, стальными словами приговора?!
Это была какая-то нелепица, обман... Нелепицей было вообще
все, что происходило вокруг вас. Все знали, что вас нужно убить.
Никто не говорил об этом вслух, но все знали... Вы так надоели всем, вы создавали всем столько проблем... И большевикам, и
эсерам, кадетам и анархистам, немцам и англичанам...
Своим существованием вы напоминали всем, что с вами надо
что-то делать, а что — никто не знал...
В Екатеринбурге стояло полторы тысячи офицеров Академии
Генерального штаба, переведенных туда из Петрограда...
Фронтовики-монархисты, они могли вас освободить в течение
десяти минут. Но они даже палец о палец не ударили... Освободив
вас, что бы они с вами стали делать?.. Мертвыми вы им были гораздо полезнее, чем живыми. Мертвыми вы были полезнее для
всех... И ВЦИК в конце концов решил, что вы должны исчезнуть... И исчезнуть вы должны были в Екатеринбурге...
Тимофеев замолкает. Потом смотрит на Смирнова и спрашивает:
— Вы никогда не были в Свердловске?
Смирнов молча смотрит на Тимофеева.
— Интересно, как он теперь выглядит?.. — говорит Тимофеев.
По заснеженной российской равнине мчится поезд. В окнах
его мелькают деревеньки, поселки, города и городки.
Тамбур вагона. Стоит Смирнов, курит, смотрит в причудливо
раскрашенное морозом окно.
109
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Свердловск. Вокзал. Смирнов с дорожной сумкой в руке пересекает привокзальную площадь, заходит в гостиницу.
Вестибюль гостиницы. Он подходит к стойке администратора,
спрашивает:
— У вас свободные номера есть?
— Вы командировочный, по брони? — в свою очередь спрашивает администратор.
— Нет... Я по личному делу, — произносит Смирнов.
— Вообще-то у нас с номерами туго, — говорит администратор. — Знаете, зайдите вечером, после десяти, может быть, чтонибудь найдем...
Смирнов идет по городу. Центральная улица, театр, университет, памятник Свердлову. Смирнов некоторое время рассматривает его, идет дальше.
Он идет по улице, вдруг останавливается. Напротив — среди
блочных пятиэтажек — двухэтажный каменный дом. Дом ничем
особенно не примечателен — обычный дом небогатого купца начала века. Смирнов смотрит на него, он словно пытается что-то
вспомнить...
Два «рено» образца начала века едут по булыжной мостовой. В
первой машине на заднем сиденье — Николай, Александра и дочь
Мария. Лицо Николая бесстрастно. Машины минуют двухэтажный каменный дом. В одном из верхних окон — старуха. Николай
встречается с ней взглядом и отворачивается. Машины подъезжают к парадному подъезду дома Ипатьева.
Из второй машины выходит мужчина лет 27 с простодушным
лицом, в поношенном пальто, подходит к первому «рено» и говорит:
— Гражданин Романов, вы можете войти в дом…
Романовы и с ними Белобородов, Голощекин, Войков и Авдеев,
члены Уралсовета, заходят в дом. Машины уезжают. Пустынная
улица... Только вдалеке, приближаясь к дому, едет по ней велосипедист.
Голос за кадром (женский, высокий):
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]