Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На уроках сценарного мастерства. Том I. Учебное пособие
.pdf
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Да, — кивает офицер. — В городе неспокойно... Поэтому мы
решили, что Кате лучше уехать в Петроград. Возможно, она уедет
за границу. Во Францию или Америку.
— У меня два брата живут в Америке, — оживляется
Юровский.— Я тоже там жил несколько лет.
— Что делать, — пожимает плечами офицер. — Россия вверх
дном. Мужчина может воевать, но что здесь делать красивой
женщине?!
Юровский молчит.
Офицер протягивает ему руку:
— Благодарю вас. Я зайду завтра после обеда...
Когда он выходит, Юровский говорит мальчику-подмастерью:
— Закрой дверь и никого больше не пускай. Несколько дней
меня не будет.
Юровский выходит из фотоателье, садится на велосипед и едет по
улице. Голос Тимофеева за кадром:
— Это была очень красивая пара... Особенно девушка. Я никогда
не встречал их больше. Этот офицер так и не пришел за фотографией.
Юровский едет на велосипеде. Голос Смирнова за кадром:
— Яков Михайлович, а что еще случилось в этот день? Вы помните?
Голос Тимофеева:
— Ну да... Все помню. Я поехал на вокзал, потому что я был членом
коллегии губчека, и в этот день должны были привезти из Тобольска
царя и царицу.
Голос Смирнова:
— И тогда вы первый раз увидели Николая Второго?
Голос Тимофеева:
— Нет... Их высадили не на вокзале, а на товарной станции, пото
-
му что опасались беспорядков, но я туда опоздал...
Велосипедист въезжает на товарную станцию. Она безлюдна. Покружив по ней, он разворачивается и уезжает. Голос
Тимофеева:
— Их уже увезли, и я поехал на Вознесенский проспект к дому
Ипатьева, где Уралсовет решил разместить их.
Улица перед домом Ипатьева в Екатеринбурге. У входа часовой.
К нему подъезжает на велосипеде Юровский. Голос Тимофеева:
91
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Туда я тоже опоздал — их уже увели в дом. Тогда я поехал
в Американскую гостиницу, в Губчека... Мы стали разбираться с
людьми, которых привезли с Романовыми... Некоторых мы отпустили, а двоих — князя Долгорукого, а второго не помню — расстреляли на старом кладбище.
Старое кладбище. Идут четверо — впереди двое и сзади двое. Один
из тех, что идет сзади, командует:
— Стой!
И стреляет вместе с напарником из револьверов в затылки тем, что
шли впереди…
Голос Смирнова:
— Значит, вы меня в тот день не видели?
Кабинет главврача в больнице.
— Вас?.. — Тимофеев недоуменно смотрит на Смирнова.
Вглядывается в его лицо, словно пытаясь вспомнить его. Потом
неуверенно спрашивает:
— А вы что, тогда были в Екатеринбурге?
Дом Ипатьева.
Императрица молча сидит на стуле, смотрит, как великая княжна
Мария распаковывает чемоданы.
Николай ходит по комнатам. Подходит к окну, выглядывает.
В саду — охрана, вокруг — высокий забор, из-за которого видны
верхушки деревьев.
Николай идет дальше, пройдя мимо часового, заходит в ванную,
по-хозяйски проверяет газовую колонку. Часовой с любопытством
наблюдает за ним.
Николай возвращается в гостиную. Мария распаковывает там
вещи. Императрица сидит на стуле. Она встает, подходит к окну,
химическим карандашом чертит на белой поверхности косяка знак
свастики и рядом пишет: «17/30 апреля. 1918 год».
По коридорам Зимнего дворца идут двое — высокий сухопарый
старик и мальчик лет тринадцати в мундире гвардейского офицера.
Они входят в зал. В конце его у высоких дубовых дверей толпятся военные в расшитых золотом мундирах, штатские в стро-
92
Том 1. На уроках сценарного мастерства
гих черных сюртуках. Среди них несколько дам, прижимающих к
глазам кружевные платки.
При виде мальчика они расступаются. Старик подводит его к
дверям. Мальчик вдруг останавливается — он видит вешалку и
темно-синюю шинель, всю обрызганную кровью.
Старик наклоняется к уху мальчика и произносит:
— Ваше высочество, вас ждут...
Мальчик открывает дверь и заходит в просторный кабинет.
Рядом с письменным столом — постель, на ней в подушках
Александр II. Бледное, осунувшееся лицо, окровавленные лохмотья ног... Какой-то доктор мехами вдувает кислород в рот царя.
Рыдает женщина у изголовья — графиня Юрьевская. Тут же семья императора. Мы видим их лица. Среди них выделяется массивный высокий наследник — будущий Александр III.
Мальчик стоит у дверей.
Александр поворачивается к нему, говорит негромко:
— Ники, иди попрощайся с дедом.
Мальчик не двигается с места. Голос за кадром (старческий, с
легкой картавостью):
— Это такой фаталист, что я не могу себе представить. Когда
случилось отречение, я стоял у окна вагона и просто не мог удержаться, чтобы не заплакать...
Вагон императорского поезда. У окна старик в генеральской
форме. На глазах слезы... За окном заснеженная пустынная станция. Голос за кадром (продолжает и иллюстрируется изображе-
нием):
— ...Мимо моего окна идет Николай Второй с Лейхтен-
бергским, посмотрел на меня весело, кивнул и отдал честь. Это
было через полчаса после того, как он подписал телеграмму с
отречением. Он отказался от Российского престола просто, как
сдал эскадрон...
Старик-генерал в окне вагона. Станция. Струйками вьющийся
по перрону снег. Одинокая фигура мужчины в офицерской шинели. Николай II... Он стоит, чуть подняв голову, словно подставляя
лицо снежинкам... Уже темнеет.
Голос за кадром (женский, с сильным акцентом):
— Дорогой мой, более чем когда-либо я буду думать о тебе...
93
Том 1. На уроках сценарного мастерства
И сейчас, спустя много лет после нашего обручения, я еще ощущаю твой серый костюм, запах его у окна в Ковбургском дворце...
Весенний парк. У окна дворца девушка с красивым, будто точеным профилем. Лицо Николая. Сумерки... Лицо Александры...
Гол ос (тот же женский, с акцентом):
— Я только женщина, которая борется за своего господина и
за ребенка, за два драгоценнейших существа на свете. И Бог поможет мне быть твоим ангелом-хранителем...
Ливадия. Море. Набережная.
Фотограф возится с аппаратом. Перед ним — Александра и
Николай, четыре девушки в белых панамах, мальчик в матроске.
Они переговариваются, стараясь встать наилучшим образом
для фотографии.
Гол ос :
— Мы должны передать беби крепкое царство и ради него не
смеем быть слабыми...
Вспышка, фотография готова.
Гол ос (мужской, бравый):
— После Родины и семьи Государь больше всего любил армию
и флот! После армии и флота Государь очень любил охоту! Но не
так называемую «царскую», а охоту трудную, когда нужно уметь
стрелять и обладать хладнокровием!..
Лес, река. Николай в охотничьей бекеше, с ружьем...
Останавливается, прислонившись к стволу дерева, вслушиваясь
в тишину.
Гол ос (с возмущением):
— ...Государь не переносит слова «интеллигент». Когда на
банкете в его честь кто-то произнес слово «интеллигент», он
оглянулся на сказавшего и произнес: «Как мне противно это сло
во» — и добавил, что прикажет Академии наук изгнать это слово
из русского языка...
Анфилада комнат Зимнего дворца. Николай идет один. Спина
прямая, походка ровная.
Гол ос :
94
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— ...Министр иностранных дел Сазонов был большой либерал. Однажды Государь ему сказал: «Поверьте мне, если когданибудь вы и другие вроде вас очутитесь лицом к лицу с русским
народом, недели через две от вас ничего не останется...»
Николай останавливается. На стене портрет Александра II.
Николай смотрит на него.
Знакомый кабинет. Отвисла челюсть августейшего монарха
Александра II. Графиня Юрьевская подвязывает ее платком.
Мальчик у двери.
Заснеженная пустынная станция. От темнеющего в сумерках
состава идет к Николаю согбенная фигура старика-генерала.
Старик останавливается рядом. Молчит.
Николай негромко произносит:
— Полагаю, теперь нас пропустят в Царское. Дочери все больны, вот и Настя заболела. Должно быть, Аликс совсем измучилась с ними...
Старик генерал смотрит на него.
Николай, заметив взгляд, говорит:
— Думаю, что раз я отказался от престола, то смогу остаться в
России простым обывателем...
— Ваше величество, ведь это совершенно невозможно...
— Неужели вы думаете, что я буду интриговать?! — восклицает Николай. — Я буду жить около Алексея и его воспитывать. Я
должен прямо сказать, что не смогу расстаться с Алексеем...
Генерал молчит. Лицо Николая вдруг сморщилось, из глаз покатились слезы.
— Ваше величество... Ваше величество... — растерянно бормочет генерал.
Николай, быстро овладев собой, смахивает с глаз слезы.
— Ваше величество, — произносит старик. — Может быть, вы
поторопились с отречением... Возможно предпринять еще решительные действия...
— Какие действия, если армия не хочет меня, генерал? — прерывает его Николай. — Нет, это дело конченое...
Он вдруг улыбается.
95
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Как это Нилов говорил, помните? — говорит он. — Будет
революция — все равно нас всех повесят, а на каком фонаре —
все равно...
Николай смеется.
К ним подходит поспешно офицер, отдает честь.
— Готовы к отправлению, полковник? — спрашивает Николай.
Тот мнется, протягивает листок.
— Да вот, тут телеграмма получена. — Он зачитывает: «Всем
слушать меня тэчека Принимаю командование над Российской
империей тэчека Прапорщик Галактионов тэчека».
— Черт знает что, — ворчит генерал.
— Телеграфируйте прапорщику, полковник, — говорит Николай. — Императору Российской империи прапорщику Галактионову тэчека Иди в задницу тэчека Экс-император Николай
Романов тэчека.
Полковник козыряет:
— Есть!
Николай поворачивается к генералу:
— Кажется, из меня мог получиться неплохой революционер...
Он поворачивается и идет к вагону.
Комната Смирнова. Ночь. Лунный свет… Причудливые тени
на стенах.
Марина поворачивается на спину, просыпается.
Она видит Смирнова, который сидит на стуле посреди комнаты. Он проводит рукой по голове и стонет.
— Что с тобой?
Смирнов не отвечает. Марина поднимает
ся, подходит к нему.
— Что случилось?
Она проводит рукой по его волосам. Вдруг она меняется в
лице, смотрит на свою руку — ее пальцы в крови. Она взвизги
вает:
— Кровь!..
Смирнов отшатывается от нее. Марину бьет озноб.
— Леша, откуда кровь?! Я вызову «неотложку»...
— Не надо, — глухо говорит Смирнов, сжимая ее запястье.
96
-
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Тимофеев. Он сидит на своей кровати, смотрит открытыми
глазами на залитое лунным светом окно.
Больница. Утро. Больные выстроились в очередь за лекар-
ствами. Их выдает санитар. Подходит Тимофеев, берет таблетки
и мензурку с микстурой. Вдруг заговорщически спрашивает:
— А что, доктор заболел?
— Заболел, — буркает санитар.
Тимофеев отходит.
Санитар вдруг поднимает голову.
— Тимофеев... — окликает он. Тимофеев оборачивается.
Санитар как будто хочет что-то у него спросить.
Тимофеев смотрит на него и ждет.
— Ладно, иди... — санитар машет рукой.
Комната Смирнова. День.
Смирнов и Александр Егорович.
— Я проснулся ночью от ужасной боли, — говорит
Смирнов.— Вот здесь, в левой части, я нащупал рубец. И была
кровь. Немного, но она была... Хотя открытой раны не было.
Это был шрам сантиметров восьми длиной и не менее сантиметра в ширину, как будто от удара длинным острым предметом.
Впечатление было такое, что шрам этот зарубцевался много лет
назад.
— Может быть, вам показалось? — спрашивает Александр
Егорович. — Была ночь. Во сне вы слегка оцарапали голову, отчего появилась кровь. Со сна и от испуга вам показалось, что вы
нащупали большой шрам...
— Александр Егорович, — говорит Смирнов, — я наблюдал
у себя этот шрам более суток. Только сегодня к десяти часам он
полностью исчез.
Александр Егорович пристально смотрит на Смирнова. Потом
спрашивает:
— Алексей Михайлович, вы начали работать с Тимофеевым?
— Да, начал, — говорит Смирнов и спрашивает в свою оче-
редь: — Александр Егорович, вы меня извините, но я хочу спросить вас как врач врача... Случай Тимофеева очень необычный.
97
Том 1. На уроках сценарного мастерства
Почему вы, профессиональный психиатр, в течение многих лет
наблюдавший его, всерьез не занимались им?
— А с чего вы, собственно, взяли, что я не занимался? — го-
ворит Александр Егорович и, помолчав, продолжает: — Знаете,
Алексей Михайлович, в тысяча восемьсот девяносто первом
году Александр III отправил своего старшего сына в кругосветное путешествие... Поехали они шумной веселой компанией —
греческий наследник, румынский королевич и так далее.
В путешествии молодые люди так веселились, что однажды,
когда Николай Александрович хотел помочиться в синтоистском храме, японский полицейский ударил его саблей по голове.
К счастью, греческий наследник успел подставить руку и смягчить удар. — Александр Егорович замолкает.
— И что? — спрашивает Смирнов.
— Все-таки Николай был ранен, и на всю жизнь в правой ча-
сти головы под волосами у него был шрам от сабельного удара...
Смирнов смотрит на Александра Егоровича.
— Вы хотите сказать, что у меня... — начинает он.
— Нет, я ничего не хочу сказать, — качает головой Александр
Егорович. — Но, видите ли, в той области, которой мы с вами
занимаемся, в области психиатрии человеческого сознания,
есть вещи, которые нам просто не суждено понять... По моему
мнению, нам это не суждено понять никогда и самое главное —
и не следует пытаться это сделать...
Александр Егорович идет по протоптанной в снегу дорожке,
заворачивает во двор больницы.
Несколько больных чистят лопатами снег.
Александр Егорович останавливается, он видит среди боль-
ных Тимофеева.
Некоторое время он наблюдает за ним, потом подходит.
— Здравствуй, Тимофеев…
Тимофеев оборачивается.
— Здрасьте, Александр Егорович...
— Ну как ты поживаешь, Тимофеев?
— Хорошо, — улыбается Тимофеев.
— Как себя чувствуешь?
98
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— Хорошо чувствую...
— Девочка Ева не приходит?
— Нет, — мотает головой Тимофеев. — Давно не приходит.
— Значит, все у тебя хорошо?
— Да, все хорошо...
— А живот не болит?
— Живот болел, — кивает Тимофеев. — Съел, должно быть,
что-то. Доктор мне анальгин прописал.
— Как тебе, нравится доктор? — спрашивает Александр
Егорович.
— Да, хороший специалист, — говорит Тимофеев и добавля-
ет:— Он заболел...
Александр Егорович молчит, потом спрашивает:
— Вы с доктором разговариваете?
— Да, разговариваем, — говорит Тимофеев. — Он меня все
спрашивает про те дела... ну когда мне казалось, что я царя
убил... А я ему рассказываю...
— И про расстрел царя рассказал? — спрашивает Александр
Егорович.
— Нет еще...
— Ну-ну, — произносит Александр Егорович и смотрит в
простодушные глаза Тимофеева. — Хорошо ты выглядишь!
Ишь раскраснелся как!
— Так ведь на свежем воздухе! — объясняет Тимофеев.
— Надо тебя в Ногинск перевести, — говорит Александр
Егорович. — Там тебе лучше будет. Там и режим посвободней, и парк кругом хороший... Гулять много будешь... Хочешь в
Ногинск?
Тимофеев мнется.
— Да нет, зачем? Я здесь привык... Это хорошая больница...
Питание хорошее, уход тоже на уровне...
— Занятный ты тип, Тимофеев, — говорит вдруг прищурив-
шись Александр Егорович.
Тимофеев ухмыляется.
— Да что вы, Александр Егорович... Скажете тоже!..
— Ну ладно, будь здоров! — говорит Александр Егорович и
уходит.
99
Том 1. На уроках сценарного мастерства
— До свиданья, Александр Егорович! — доброжелательно
кричит ему вслед Тимофеев.
На экране — крупно — Тимофеев. Он говорит в камеру:
— Я родился в Томске в тысяча восемьсот восемьдесят тре-
тьем году восьмым ребенком в семье Хайма Юровского, который
торговал железом, старьем и другим хламом. Что может быть
ужаснее, чем родиться в семье нищего еврея где-то на задворках
гигантской империи?.. Что может быть ужаснее, когда с первыми проблесками сознания ты понимаешь, что обречен на убогое
бессмысленное существование, когда понимаешь, что судьба еще
задолго до того, как ты появился на свет, определила твое место
в этом мире, место старьевщика, аптекаря, мелкого лавочника?..
Что может быть нестерпимее, чем учиться в казенной школе для
инородцев и даже там ощущать себя паршивым жиденком, а дома
слушать заунывные тексты Талмуда, который долбит тебе, что ты
избран Богом на этой земле...
В шестнадцать я уехал в Америку. Я хотел там родиться зано-
во... Двое моих братьев жили в Нью-Йорке, у них была одна лавка
в Бруклине, они копили деньги на вторую, по вечерам читали все
тот же Талмуд и были счастливы, как два дебила... Я не хотел быть
таким, как они... Я хотел быть кем угодно, но только не таким, как
они... Я принял лютеранство. И что изменилось в моей жизни?
Ничего, я остался тем же, кем был. Однажды мне попалась брошюрка... В ней рассказывалось о молодом поляке, Гриневицком,
который убил Александра Второго. Я был поражен... Я не мог понять: как он осмелился сделать это? Как он мог даже подумать, что
имеет право поднять руку на то, что установлено Богом, а значит,
на самого Бога? Но он сделал это. И тогда я понял, что Бога нет.
Нет ни Христа, ни Ягве, ни Магомета... Есть только воля, одна
человеческая воля, которой подчиняются все. Я хотел бы стать
таким же, как этот поляк, но я не хотел умереть. Я хотел жить, я
хотел пить хорошее вино, хотел, чтобы меня любили женщины,
чтобы мое тело не страдало от холода... Я всю жизнь терпеть не
мог плохое белье... Я так был устроен...
Я вернулся в Россию, под проценты взял у отца денег в долг,
женился и открыл в Екатеринбурге фотографию, а затем часо-
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]