Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История психологии. Хрестоматия для студентов очной и заочной форм обучения по направлениям подготовки 44.03.02 (050400) «Психолого-педагогическое обр
.pdf
ПЛАТОН
ПЛАТОН Афинский (427 г.
до н. э. – 348 г. до н. э.) – древнегреческий философ, родоначальник платонизма. Ученик Сократа. Родился в аристократической семье. С философией
познакомился благодаря Кратилу и Сократу, встреча с которым произошла
около 407 г. до н. э. После казни Сократа совершил ряд путешествий. В 387 г.
основал в Афинах собственную философскую школу – академию. Разработал
учение о бессмертии и переселении
душ. Существование общих понятий
было объяснено им как свидетельство о
существовании мира чистых идеальных
форм. Предложил технологию достижения истины в диалоге, названном им сократической беседой. Стремясь создать
универсальную концепцию, объединяющую человека и космос, Платона
пришел к объективному идеализму.
Считал, что окружающие предметы являются результатом соединения души,
идеи с неодушевленной материей. Душа, по его мнению, не только идея, но и
цель вещи. Утверждал, что существует
идеальный мир, в котором расположены
души или идеи вещей, то есть те совершенные образцы, которые становятся
прообразами реальных предметов
вершенство этих образцов недосягаемо
для этих предметов, но заставляет их
стремиться быть похожими, соответствовать им. Таким образом, душа является не только идеей, но и целью реальной
вещи. Идея, по Платону, является общим понятием, которого действительно
нет в реальной жизни и отображением
которого являются все вещи, входящие
. Со-
в это понятие. Так не существует какого-то «обобщенного» человека. Но каждый из людей является как бы вариацией понятия «человек». Так как понятие
неизменно, то и идея или душа, с точки
зрения Платона, постоянна, неизменна и
бессмертна. Не менее важным положением для Платона являлась связь души с
этикой, так как он считал, что душа человека отличается тем, что является
хранительницей его нравственности.
Будучи рационалистом, Платон считал,
что поведение должно побуждаться и
направляться разумом, а не чувствами,
и выступал против Демокрита и его
теории детерминизма, утверждая возможность свободы человека, свободы
его разумного поведения. Платон считал, что душа состоит из трех частей –
вожделеющей, страстной и разумной.
Он разработал этический критерий, по которому делил душу на части,
так как вожделеющая и страстная души
должны подчиняться разумной, которая
одна может сделать поведение нравственным. В своих диалогах Платон уподобляет душу колеснице, запряженной
двумя конями. Черный конь – вожделеющая душа, не слушает приказов и
нуждается в постоянной узде, так как
стремится перевернуть колесницу,
сбросить ее в пропасть. Белый конь,
благородный (страстная душа), хотя и
старается идти своей дорогой, но также
не всегда слушается возницу и нуждается в постоянном присмотре. И, наконец,
разумную часть души он отождествляет
с возницей, который ищет правильный
путь и направляет по нему колесницу,
21
управляя движением коней. В описании
души Платон придерживается четких,
черно-белых критериев, доказывая, что
есть как бы плохие и хорошие части
души, причем разумная часть для него
является однозначно хорошей, в то время как вожделеющая и страстная – плохими, более низкими частями. Так как
душа постоянна и человек не может ее
изменить, то и содержание тех знаний,
которые хранятся в душе, тоже неизменно, и потому открытия, совершаемые человеком, не являются, по сути,
открытиями чего-то нового, но лишь
осознанием того, что уже хранилось в
душе, хотя и не осознавалось человеком. То есть процесс мышления Платон
понимает как припоминание того, что
душа знала в своей космической жизни,
но забыла при вселении в тело. И само
мышление, которое он считал главным
познавательным процессом, по сути,
является мышлением репродуктивным,
а не творческим, хотя он и оперирует
понятием «интуиция», являющимся ведущим для творческого мышления. Исследуя познавательные процессы, Платон говорит об ощущении, памяти и
мышлении, причем он является первым
из известных нам ученых, который
представил память как самостоятельный
психический процесс. Он дает ей определение – «отпечаток перстня на воске»
и считает память одним из важнейших
свойств психики в процессе познания
окружающего мира. Важная роль памяти связана и с тем, что сам процесс познания у Платона представал в виде
припоминания, то есть память являлась
хранилищем всех знаний как осознаваемых, так и не осознанных в данный
момент.
Однако, несмотря на такое внимание к этому процессу, Платон считал
память, как и ощущения, пассивным
процессом и противопоставлял их
мышлению, подчеркивая его активный
характер. Активность мышления обеспечивается его связью с речью, о чем
говорил еще Сократ. Платон развивает
идеи Сократа, доказывая, что мышление
есть диалог души с собой, то есть, по
сути, мышление для него отождествляется с внутренней речью. Однако этот
развернутый во времени и осознанный
процесс логического мышления не может передать всю полноту знаний о вещи, так как опирается на исследование
окружающих предметов, которые, по
мнению Платона, лишь копии настоящих знаний о предметах. Тем не менее
возможность проникнуть в истинную
суть вещей у человека существует и
связана она с интуитивным мышлением,
с проникновением в глубину души, которая хранит истинные знания. Они могут открыться человеку сразу, целиком,
и этот мгновенный процесс в какой-то
степени похож на «инсайт», который
позднее будет описан гештальтпсихологией. Однако, несмотря на процессуальную схожесть интуитивного мышления
с «инсайтом», они совершенно различны по содержанию, поскольку озарение,
по Платону, не связано с открытием нового, но лишь с осознанием старого, того, что уже хранилось в душе. Исследования Платона вывели на новые пути не
только в философии, где он является
создателем теории объективного идеализма, но и в психологии. Были выделены этапы в процессе познания, открыта
роль внутренней речи и активность
мышления; душа представлена как оп-
22
ределенная структура, которая испытывает давление противоположных тенденций – конфликтующих мотивов,
вызываемых вожделеющей и страстной
душой, которые не всегда возможно примирить при помощи разума. Эта
идея Платона о внутреннем конфликте
души станет особенно актуальной в
психоанализе, в то время как его подход
к проблеме познания отразится на позиции рационалистов [12].
Менон // Платон. Собр. соч.: в 4 томах. Т. 1. / общ. ред. А. Ф. Лосева,
В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи; пер. С. А. Ошерова. – М.: Мысль, 1990. –
С. 575–611 [23].
<…>
Сократ. Говорили мне те из жрецов и жриц, которым не все равно,
сумеют ли они или не сумеют дать ответ насчет того, чем они
занимаются.
О том же говорит и Пиндар, и многие другие божественные поэты. А говорят они вот что (смотри, правда ли это): они утверждают, что душа человека бессмертна, и, хотя она то перестает жить [на земле] – это и называют
смертью, – то возрождается, но никогда не гибнет. Поэтому и следует
прожить
жизнь как можно более благочестиво. <…> А раз душа бессмертна, часто рождается и видела всё и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого,
чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчёт добродетели, и насчёт всего прочего она способна вспомнить то, что
прежде
ей было известно. И раз всё в природе друг другу родственно,
а душа всё познала, ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно, – люди называют это познанием – самому найти и всё остальное, если
только он будет мужествен и неутомим в поисках: ведь искать и познавать – это как раз
и значит припоминать. Выходит, не стоит следовать
твоему доводу, достойному завзятых спорщиков: он сделает всех нас ленивыми, он приятен для слуха людей изнеженных, а та речь заставит нас
быть деятельными и пытливыми. И, веря в истинность этой речи, я хочу
вместе с тобой поискать, что такое добродетель.
Менон. Ладно,
Сократ. Только как это ты говоришь, что мы ничего
не познаём, а то, что мы называем познанием, есть припоминание? Можешь ты меня убедить в том, что это именно так?
Сократ. Я и раньше говорил, что ты, Менон, ловкач. Вот сейчас ты
спрашиваешь, могу ли я тебя убедить, хотя я утверждаю
23
, что существует
не убеждение, а припоминание; видно, ты желаешь уличить меня в том,
что я сам себе противоречу.
Менон. Нет, клянусь Зевсом, Сократ, я не ради этого сказал так, а
только по привычке. Но если ты можешь показать мне, что это так, как ты
говоришь, покажи.
Сократ. Это нелегко, но ради тебя так
и быть постараюсь. Позови-ка
мне из твоей многочисленной челяди кого-нибудь одного, кого хочешь,
чтобы я на нем мог тебе всё показать.
Менон. С удовольствием. Подойди-ка сюда!
Сократ. Он грек? И говорит по-гречески?
Менон. Конечно, ведь он родился в моём доме.
Сократ. А теперь внимательно смотри, что
будет: сам ли он станет
вспоминать или научится от меня.
Менон. Смотрю внимательно.
Сократ. Скажи мне, мальчик, знаешь ли ты, что квадрат таков?
Раб. Знаю.
Сократ. Значит, у этой квадратной фигуры все ее стороны равны,
а числом их четыре?
Раб. Да.
Сократ. А не равны ли между собой также линии, проходящие
через
центр?
Раб. Равны.
Сократ. А не могла бы такая же фигура быть больше или меньше,
чем эта?
Раб. Могла бы, конечно.
Сократ. Так вот если бы эта сторона была в два фута и та в два фута,
то сколько было бы футов во всем квадрате? Заметь только вот что.
Если
бы эта сторона была в два фута, а та – в один, разве всего в нём было бы не
два фута?
Раб. Два.
Сократ. А когда и та сторона будет равна двум футам, разве не по-
лучится у нас дважды по два фута?
Раб. Получится.
Сократ. Значит, в этом квадрате будет
дважды по два фута?
Раб. Верно.
24
Сократ. А сколько же это будет – дважды два фута? Посчитай и
скажи!
Раб. Четыре, Сократ.
Сократ. А может быть фигура вдвое большая этой, но все же такая,
чтобы у неё, как и у этой, все стороны были между собою равны?
Раб. Может.
Сократ. Сколько же в ней будет футов?
Раб. Восемь
.
Сократ. Ну а теперь попробуй-ка сказать, какой длины у неё будет
каждая сторона. У этой они имеют по два фута, а у той, что будет вдвое
больше?
Раб. Ясно, Сократ, что вдвое длиннее.
Сократ. Видишь, Менон, я ничего ему не внушаю, а только спраши-
ваю. И вот теперь он
думает, будто знает, какие стороны образуют вось-
мифутовый квадрат. Или, по-твоему, это не так?
Менон. Так.
Сократ. Что же, знает он это?
Менон. Вовсе не знает!
Сократ. Но думает, что такой квадрат образуют вдвое увеличенные
стороны?
Менон. Да.
Сократ. Теперь смотри, как он сейчас вспомнит одно за другим всё,
что
следует вспомнить. [К мальчику. ] А ты скажи мне вот что. По-твоему
выходит, что, если удвоить стороны, получается удвоенный квадрат? Я
имею в виду не такую фигуру, у которой одна сторона длинная, а другая
короткая, а такую, у которой все четыре стороны равны, как у этой, но
только удвоенную, восьмифутовую.
Вот и посмотри: тебе всё еще кажется,
что её образуют удвоенные стороны?
Раб. Да, кажется.
Сократ. А разве не выйдет у нас сторона вдвое больше этой, если
мы, продолжив её, добавим ещё одну точно такую же?
Раб. Выйдет.
Сократ. Значит, по-твоему, если этих больших сторон будет четыре,
то получится восьмифутовый
квадрат?
Раб. Получится.
25
Сократ. Пририсуем-ка к этой еще три точно такие же стороны. Неу-
жели, по-твоему, это и есть восьмифутовый квадрат?
Раб. Ну конечно.
Сократ. А разве не будет в нём четырех квадратов, каждый из кото-
рых равен этому, четырехфутовому?
Раб. Будет.
Сократ. Выходит, какой же он величины? Не в четыре ли
раза он
больше первого?
Раб. Как же иначе?
Сократ. Что же, он одновременно и в четыре, и в два раза больше
первого?
Раб. Нет, клянусь Зевсом!
Сократ. Во сколько же раз он больше?
Раб. В четыре.
Сократ. Значит, благодаря удвоению сторон получается площадь не
в два, а в четыре раза
большая?
Раб. Твоя правда.
Сократ. А четырежды четыре – шестнадцать, не так ли?
Раб. Так.
Сократ. Из каких же сторон получается восьмифутовый квадрат?
Ведь из таких вот получился квадрат, в четыре раза больший [четырехфутового]?
Раб. И я так говорю.
Сократ. А из сторон вдвое меньших – четырехфутовый?
Раб. Ну да.
Сократ. Ладно
. А разве восьмифутовый не равен двум таким вот ма-
леньким квадратам или половине этого большого квадрата?
Раб. Конечно, равен.
Сократ. Значит, стороны, из которых он получится, будут меньше
этой большой стороны, но больше той маленькой.
Раб. Мне кажется, да.
Сократ. Очень хорошо; как тебе покажется, так и отвечай. Но ска-
жи-ка мне: ведь в этой линии – два фута, а в этой – четыре, верно?
Раб. Верно.
Сократ. Значит, сторона восьмифутовой фигуры непременно должна
быть больше двух и меньше четырех футов?
26
Раб. Непременно.
Сократ. А попробуй сказать, сколько в такой стороне, по-твоему,
будет футов?
Раб. Три фута.
Сократ. Если она должна иметь три фута, то не надо ли нам прихва-
тить половину вот этой [двухфутовой] стороны – тогда и выйдет три фута?
Здесь – два фута, да отсюда один; и с другой стороны
так же: здесь – два
фута и один отсюда. Вот и получится фигура, о которой ты говоришь. Не
так ли?
Раб. Так.
Сократ. Но если у нее одна сторона в три фута и другая тоже, не бу-
дет ли во всей фигуре трижды три фута?
Раб. Очевидно, так.
Сократ. А трижды
три фута – это сколько?
Раб. Девять.
Сократ. А наш удвоенный квадрат сколько должен иметь футов, ты
знаешь?
Раб. Восемь.
Сократ. Вот и не получился у нас из трехфутовых сторон восьмифу-
товый квадрат.
Раб. Не получился.
Сократ. Но из каких же получится? Попробуй сказать нам точно.
И если не хочешь считать, то
покажи.
Раб. Нет, Сократ, клянусь Зевсом, не знаю.
Сократ. Замечаешь, Менон, до каких пор он дошел уже в припоми-
нании? Сперва он, так же как теперь, не знал, как велика сторона восьмифутового квадрата, но думал при этом, что знает, отвечал уверенно, так,
словно знает, и ему даже в голову
не приходила мысль о каком-нибудь затруднении. А сейчас он понимает, что это ему не под силу, и уж если не
знает, то и думает, что не знает.
Менон. Твоя правда.
<…>
Сократ. Ну, как по-твоему, Менон? Сказал он в ответ хоть что-
нибудь, что не было бы его собственным
мнением?
Менон. Нет, все его собственные.
27
Сократ. А ведь он ничего не знал – мы сами говорили об этом толь-
ко что.
Менон. Твоя правда.
Сократ. Значит, эти мнения были заложены в нём самом, не так ли?
Менон. Так.
Сократ. Получается, что в человеке, который не знает чего-то, жи-
вут верные мнения о том, чего он не
знает?
Менон. Видимо, так.
Сократ. А теперь эти мнения зашевелились в нем, словно сны. А ес-
ли бы его стали часто и по-разному спрашивать о том же самом, будь уверен, он в конце концов ничуть не хуже других приобрел бы на этот счёт
точные знания.
Менон. Как видно.
Сократ. При этом он всё узнает, хотя его будут не учить, а только
спрашивать, и знания он найдёт в самом себе?
Менон. Ну да.
Сократ. А ведь найти знания в самом себе – это и значит припом-
нить, не так ли?
Менон. Конечно.
Сократ. Значит, то знание, которое у него есть сейчас
, оно у него
было?
Менон. Да.
Сократ. Если оно всегда у него было, значит, он всегда был знаю-
щим, а если он его когда-то приобрёл, то уж никак не в нынешней жизни.
Не приобщил же его кто-нибудь к геометрии? Ведь тогда его обучили бы
всей геометрии, да и
прочим наукам. Но разве его кто-нибудь обучал всему? Тебе это следует знать хотя бы потому, что он родился и воспитывался
у тебя в доме.
<…>
28
АРИСТОТЕЛЬ
АРИСТОТЕЛЬ (384 г. до н. э. –
ок. 322 г. до н. э.) – древнегреческий
философ-энциклопедист, создатель первого систематизированного учения о
психике. Его главный психологический
труд – трактат «О душе». Важные для
психологии положения содержатся во
многих других сочинениях Аристотеля
(«Этика», «История животных», «Риторика», «Метафизика»). Пройдя школу
Платона, Аристотель преодолел его воззрения на душу как отличную от пассивной материи сущность, противостоящую физической природе. Ключевой для Аристотеля стала биологическая ориентация. Его психология представляла синтез достижений античной
мысли предшествующей эпохи, реализованной на обширном естественнонаучном, биологическом материале
(на экологических, эмбриологических,
сравнительно-анатомических, зоологических и других фактах, объем которых
неизмеримо возрос благодаря походам
Александра Македонского, учителем
которого был Аристотель). Этот синтез
обусловил разработку Аристотелем
принципиально нового понятия
о душе и ее деятельности, смысл которого определялся принципом имманентной целесообразности живого. Была прочерчена четкая грань между
неорганическими и органическими
(одушевленными) телами, которая не
проводилась прежними философскопсихологическими учениями. Душа
мыслилась Аристотелем как способ организации живого тела, действия которого носят целесообразный характер.
Поэтому понятие Аристотеля о душе не
следует отождествлять ни с понятием о
сознании как активности субъекта, регулируемой целью, ни с более элементарными сенсомоторными действиями
этого субъекта. Душа признавалась объективно присущей всем живым организмам (в том числе растениям) и подлежащей объективному эмпирическому
изучению. Аристотель считал, что душу
от тела отделить нельзя. Она не может
существовать без тела, и в то же время
она не является телом. Тем самым отвергались различные версии о прошлом
и будущем души и способах ее соединения с внешним для нее материальным
телом. Не сама по себе душа, но тело
благодаря ей учится, размышляет и т. п.
Общебиологический подход Аристотеля
позволил ему понять психическое в системе отношений между организмом и
внешними объектами.
Первичный уровень этих отношений представлен в процессах питания
(«растительная душа») как ассимиляции
живым телом необходимых для его существования материальных веществ.
Это отношение предполагает специфическую активность организма, благодаря которой внешнее поглощается живым телом иначе, чем неорганическим,
а именно – путем целесообразного распределения «в пределах границы и закона». Такой специфический для живого организма способ усвоения внешнего
и следует, согласно Аристотелю, считать душой в ее самой фундаментальной
биологической форме. Исходным для
жизни является питание как усвоения
29
внешнего. Этот общий объяснительный
принцип Аристотель распространил на
другие уровни деятельности души, прежде всего, на чувственные впечатления,
на способность ощущать, которая трактуется им как уподобление органа
чувств внешнему объекту. Однако
здесь, в отличие от питания, усваивается не материал, а форма объекта. Так,
воск «принимает оттиск печати без железа и без золота». В таком процессе
уподобления живого тела внешним объектам Аристотель придавал особое значение не только находящемуся на периферии органу чувств, но особому
центральному органу, названному «общим чувствилищем». Этим центром познаются общие для всех ощущений качества – движения, фигура, величина и
т. п. Благодаря ему становится возможным также различение субъектом модальностей ощущений (цвета, вкуса, запаха и др.). Этим центральным органом
Аристотель считал не мозг, а сердце,
связанное с органами чувств и движений посредством циркуляции крови и
испаряющейся из нее пневмы. Под
пневмой понималось особое воздухообразное «жизненное дыхание», отдаленный прообраз субстрата психического
процесса. Свойства примыкающей к организму среды распознаются посредством кожных ощущений и оцениваются
чувствами удовольствия или боли в зависимости от характера их соотношения
с нормальным ходом жизненного процесса. Это особое чувственное состояние (отличное от сенсорных образов)
имеет мотивационный смысл. Оно порождает идущее от «общего чувствилища» стремление «к чему-либо» или
«от чего-либо», переходящее в реальное
движение организма. Таким образом,
Аристотель впервые пришел к пониманию внешнего взаимодействия организма со средой в качестве психически
регулируемого целостного акта (или
процесса), который охватывает как различение (в виде ощущений) объектив-
свойств среды, так и мотивируемое
ных
чувственной оценкой этой среды реальное телесное поведение.
Этот процесс, наряду с непосредственным внешним выражением (доступным объективному наблюдению и
анализу), включает следы прежних актов взаимодействия организма с внешними телами. Такие следы Аристотель
обозначил термином «фантазия», который объединял любые образы, возникающие
действия. Простейшая форма памяти
(по нынешней терминологии «непосредственная память») неотделима от
ощущений (чувственных образов), поскольку они, будучи отпечатками вещи,
оставляют следы в чувствующем органе. Дальнейшая судьба следа зависит от
движений пневмы, то есть психофизиологического процесса. Здесь Аристотелю принадлежали два важных открытия. Прежде всего открытие области
представлений (как памяти, так и воображения), имеющей особую детерминацию, отличную от детерминации чувственных впечатлений. Другое открытие в
объяснении душевных явлений возникло в связи с тем, что, стремясь понять
динамику образов-представлений, Аристотель впервые в истории психологии
обратился к механизму ассоциации. Сам
феномен ассоциации до Аристотеля
привлек внимание философов. Но вопрос об их телесном субстрате ни у кого
вне указанных актов взаимо-
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]