Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История психологии. Хрестоматия для студентов очной и заочной форм обучения по направлениям подготовки 44.03.02 (050400) «Психолого-педагогическое обр
.pdf
им симпатиям и умственным привычкам, совершенно далекие от нее.
И огульное отрицание и высмеивание есть здесь обычно лишь признак высокомерной, псевдонаучной узости. За всем тем остается несомненным,
что так, как по большей части ведутся исследования этого типа, они представляют невыносимую смесь объективных наблюдений с субъективной
фантастикой и, главное, основаны
на грубейшем смешении науки с мистикой, одинаково искажающем ту и другую и ведущем к какому-то противоестественному супранатуралистическому материализму. Тонкая, своеобразная, ни с чем не сравнимая область духовной жизни, достижимая лишь
нечувственному внутреннему созерцанию, рассматривается здесь как чтото видимое, осязаемое, материальное, над чем можно производить внешние эксперименты, что можно даже взвешивать и фотографировать;
и именно в силу этой ложной рационализации по существу сверхрационального, действительно рациональный момент всякого знания – точность
понятий, последовательность и обоснованность мышления, отграничение
доказанного и объективного от сомнительного и непроверенного – становятся совершенно невозможными; и шарлатаны и легковеры имеют здесь в
силу самого
метода, в силу основных предпосылок исследования неизбеж-
ный перевес над добросовестными и осторожными людьми.
По существу гораздо опаснее, потому что внутреннее гораздо глубже
и более серьезна та форма устранения научного знания, которая представлена в современной литературе о душе и природе человека, или просто
пренебрегающей научной стороной знания, или сознательно
ее отвергающей. Мы не можем, конечно, требовать от мыслителей-художников, раскрывающих нам тайны человеческой души, вроде Достоевского, Толстого,
Ибсена, или от мечтателей и проповедников, вроде Ницше, Метерлинка,
Карпентера, чтобы они непременно занимались наукой или придавали
своим размышлениям и наблюдениям научную форму. Это было бы нелепым педантизмом и неблагодарностью
к ним, ибо плоды их духовного
творчества достаточно ценны так, как они есть, и дают богатейшую пищу
и научной мысли. Опасность начинается там, где такая литература или
принимается за возмещение научного знания, или сама выступает с таким
притязанием. Где философия открыто отождествляется с поэтическим
вдохновением, религиозной верой или моральной проповедью –
как это
121
имеет место, например, у Ницше, который видит в философе не искателя
истины, а «законодателя ценностей», или у одного новейшего талантливого русского мыслителя, который решительно отрицает какую-либо связь
философии с наукой и отождествляет ее с чистым, автономным творчеством, аналогичным искусству… там совершается настоящее философское
грехопадение; это есть подлинный философский
декаданс, не менее гибельный оттого, что им руководит противоположный его фактическому
итогу мотив возвышения философской мысли, освобождения ее из рабского и несвободного ее состояния. Внутренний психологический мотив этого
направления открыто высказан в прагматизме, этом характернейшем симптоме философского кризиса нашего времени: оно ищет не истины, а полезного,
нужного, жизненно-ценного для человека. <…>
Как бы то ни было, и как бы кто ни решал для себя общий вопрос о
природе и ценности истины, мы решительно утверждаем, что учение о душе и человеческой жизни – то, что обычно зовется устарелым именем «метафизики», искаженным ложными, лишь исторически накопившимися ассоциациями
, – есть не искусство, не проповедь и не вера, а знание, или что
оно, по крайней мере, возможно и нужно также и в форме точного научного знания. Конечно, философия – и в частности философия души – есть,
в силу особенностей своего предмета, своеобразная наука, со своим особым методом и характером… ее
назначение – быть именно посредницей
между сверхнаучной областью религии, искусства, нравственности и областью логического знания; роль интуиции в ней особенно велика, да и по
характеру своему эта интуиция не совпадает с интуицией частных наук.
Но ведь и в пределах самих последних мы встречаем в отношении значения и характера интуиции глубокие
своеобразия: достаточно напомнить,
как глубоко отлична история, имеющая своим предметом конкретную
форму человеческой жизни во всей ее целостности, от абстрактных наук.
Но если и в отношении истории, ввиду этого ее своеобразия, и противниками, и сторонниками ее высказывалось мнение, что она не есть наука, то в
настоящее время, к счастью,
никто не будет отрицать возможности научной истории из-за того, что момент художественного творчества явно соучаствует в исторической интуиции, и никто тем самым не будет считать
историка свободным от общих требований научного познания истины. Мы
122
требуем аналогичного отношения и к философии, и в частности – здесь мы
снова и окончательно возвращаемся к нашей теме – к философской теории
о природе души и человека. Между крайностью позитивистическирационалистического понимания науки, для которого требование «научной
психологии» означает требование сосредоточиться лишь на том в душевной жизни или вокруг нее, что
может быть измерено, сосчитано и чувственно воспринято, и обратной крайностью отождествления учения о душе
с художественным или религиозным вдохновением, – мы избираем трудный, но, думается, единственно плодотворный путь объективной науки,
вместе с тем, по своему характеру и методу, адекватной своеобразию, глубине и значительности своего предмета. Мы хотим не
проповедовать, не
веровать и не творить создания искусства, а познавать, но мы хотим познавать не проявления жизни души во внешне-предметном мире, не чувственно телесную оболочку ее, а само ядро, само существо душевной жизни
как таковой.
III
<…> Кем и когда было действительно доказано, что «душа» всегда
остаётся для
нас чем-то скрытым, недоступным опыту? «Всеразрушающий» Кант касается этого частного вопроса лишь мимоходом, и притом
имея в виду только строго определённое… понятие души и её познания. Из
того, что им была разрушена бесплодная… схоластика… «рациональной
психологии» вольфовской школы, ещё не следует ведь, что им заранее были опровергнуты все
иные возможности психологии как учения о душе.
<…>
И вот мы утверждаем, что понятие души как некоего безусловного
трансцендентного объекта… решительно несостоятельно. <…> Предположение, что душевная жизнь складывается из обособленных, независимых
друг от друга элементов… опровергается любым внимательным и непредвзятым восприятием душевной жизни, в котором последняя всегда обнаруживается как
слитное целое. В сущности, всё, что мы воспринимаем в
себе, носит характер некоторого общего «самочувствия», целостного душевного состояния; и всякое многообразие, подмечаемое нами в этом целом, дано именно только на почве целого и столь глубоко укоренено в нём,
что без него совершенно непредставимо. <…>
123
IV
…В самом широком… смысле под понятием «души» следует разуметь просто общую природу душевной жизни как таковой – совершенно
независимо от того, как мы должны мыслить эту природу. И под учением о
душе или философской психологией… мы должны разуметь именно общее
учение о природе душевной жизни и об отношении этой области
к другим
областям бытия… В этом смысле философская психология стоит выше
спора между различными философскими направлениями в психологии,
выше противоположности между «метафизиками» и «эмпиристами» или
«критицистами», ибо эти споры и противоположности составляют само её
содержание. <…> Суть дела заключается в том, что – поскольку мы вообще не совершенно слепы и замечаем
самый факт душевной жизни – мы… должны иметь и то или иное мнение об общей природе этой области, – мнение, по необходимости предшествующее изучению соответствующих единичных явлений и определяющее задачи, характер и метод
этого изучения.
<…>
VI
Мы резюмируем здесь кратко намеченную… программу задачи и ме-
тодов философской психологии. Общей
задачей философской психологии
является познание не единичных душевных явлений, а природы «души».
Под душой же – ближайшим образом… разумеется общая, родовая природа мира душевного бытия как качественно своеобразного целостного
единства. Метод этой науки есть самонаблюдение в подлинном смысле,
как живое знание, т. е. как имманентное уяснение самосознающейся внут-
ренней жизни субъекта
в её родовой «эйдетической» сущности, в отличие
от внешне-объективного познания так называемой «эмпирической психологии». Коротко говоря: философская психология есть научное самопознание человека, в отличие от познания отделённых от внутреннего существа человека как субъекта и понятых как предметные процессы
единичных душевных явлений. …Философская психология… имеет и задачу определить место «души» в общей системе сущего, её отношение к
иным областям бытия. В обоих этих своих задачах философская психология есть не естествознание, а философия; она изучает не реальные про-
124
цессы предметного бытия в их причинной или какой-либо иной «естественной» закономерности, а даёт общее логическое уяснение идеальной
природы и строения душевого мира и его идеального же отношения к другим областям бытия.
Онтологически намечающаяся здесь своеобразная область знания
опирается на признание особой области бытия – бытия, раскрывающегося
в самопознании, в
отличие от бытия, образующего объект миропознания и
Богопознания. Под миропознанием мы разумеем совокупность всех реальных наук – наук о конкретно-временной предметной природе в широком
(кантовском!) смысле последнего понятия. Объектом Богопознания также
в широком смысле является царство Логоса или идеального бытия – сфера
истины, красоты, добра и их высшего источника или
первоединства. Этот
мир образует предмет познания логики и высшей онтологии (первой философии), математики, этики, эстетики и религиозной философии. Но существо человека и его внутреннего мира не исчерпывается ни тем, что человек с некоторой своей стороны входит в состав природы… ни тем, что…
он есть как бы лишь
экран или фон для проявления или уловления идеальных содержаний, которые даны в лице самих объектов логики, математики, эстетики, этики и религии. Кроме этих двух сторон, в человеке есть
ещё третья, промежуточная сторона, в силу которой он есть то живое существо, тот конкретный носитель реальности, который может вступать
в
эти два отношения к двум разным сферам или сторонам бытия. В лице
таких областей бытия как наука, искусство, нравственность, общественная
жизнь, религия – взятых не со стороны объектов, на которые они направлены, и не со стороны их связи с природой и процесса их внешнего осуществления, а в их собственном
внутреннем существе, как форм человеческого сознания или человеческой жизни, – мы имеем конкретное выражение
этой собственной, внутренней природы человека, которая образует предмет его самопознания. <…>
125
ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ЗЕНЬКОВСКИЙ
ЗЕНЬКОВСКИЙ Василий Ва-
сильевич (1881–1962) – российский философ, психолог, религиозный и общественный деятель России и российского
зарубежья. Окончил Киевский ун-т св.
Владимира, где учился у Г. К. Челпанова, дружеские отношения с которым
поддерживал на протяжении многих
лет. Работал директором Киевского
фребелевского института дошкольного
воспитания. С 1912 г. приват-доцент, а
затем профессор Киевского университета. В 1919 г. – министр культуры и вероисповедания в правительстве Скоропадского. Эмигрировал в Югославию,
затем в Прагу. С 1927 г. – в Париже, где
был заведующим кафедрой философии
и деканом Свято-Сергиевской духовной
академии, руководил религиознопедагогическим кабинетом (1927–1958),
редактировал «Бюллетень религиознопедагогического кабинета». Организатор и участник общеэмигрантских педагогических съездов и русского студенческого христианского движения.
В 1942 г. принял сан священника, продолжая научную деятельность в области
религиозной психологии, философии и
педагогики. В воззрениях Зеньковского
органично соединились русская и западноевропейская культуры, философские и психологические взгляды с православной религиозной мыслью.
В юности увлекался идеями В. С. Соловьева и Л. М. Лопатина. Как психолог
выполнил под руководством Г. К. Челпанова исследование «Современное состояние психофизиологической проблемы», в котором выступал про-
тив идеи психофизического параллелизма и экспериментальной психологии
А. П. Нечаева и В. М. Бехтерева, которые, по его мнению, игнорировали общую теорию души. Позднее выступал с
этих же позиций против бихевиоризма.
В своих работах («О сравнительной
психологии», 1897; «Курс общей психологии», 1925) отстаивал идею целостной личности в единстве ее интеллектуальной и эмоциональной сфер,
рациональных и иррациональных областей. Исследовал вопросы психологии
детства («Психология детства», 1924) в
контексте своей концепции эмоционального понимания детской души.
Изучал воздействие экстремальных
жизненных ситуаций (войны, революция, эмиграция) на психическое состояние детей.
В основу своей периодизации
детства положил идею «иерархической
конституции» структуры человеческой личности, в которой выделял три
части: тело – душа – дух. Каждая из
частей личности доминирует на определенном этапе психического развития
ребенка
ский, необходимо учитывать эти ступени духовного совершенствования при
выборе задач и средств воспитания (от
рождения до 6 лет, от 7 до 12 лет, от 13
до 15 лет и от 16 до 18 лет). При этом
главную задачу развития личности видел в том, чтобы обрести самих себя, и в
ее решении молодым
взрослые. Зеньковский утверждал, что
человек не может быть понят вне его
социальных связей, а социальное воспи-
и, как подчеркивал Зеньков-
должны помочь
126
тание призвано стать могучим фактором
прогресса, развития потребности в солидарности, активности человека. Предостерегал как от привнесения в школу
элементов партийности, классового
подхода и национализма, так и от антисоциальности. Основными факторами
социализации личности рассматривал
как институты социализации (семья,
школа), так и традиции, науку, искусство и религию. Понимание Зеньковским
роли религии в развитии и воспитании
личности значительно изменялось на
протяжении жизни. Им были сформулированы принципы православной
Принцип индивидуальности в психологии и педагогике // Зень-
педагогики, в которой сочетаются религиозно-нравственные идеалы и общечеловеческие ценности. Зеньковский
занимался также вопросами истории философии, психологии и педагогики. Историософская схема, примененная им в «Истории русской философии» (1991), была впоследствии методологически использована в историкопедагогических работах. Он одним из
первых дал очерк истории русской педагогики XX века, соединив в нем Россию, русское зарубежье и советский период [12].
ковский В. В. Проблемы воспитания в свете христианской антропологии /
отв. ред. и сост. П. В. Алексеев. – М.: Школа-Пресс, 1996. – С. 173–226 [9].
<…> Новейшая психология носит преимущественно эмпирический
характер, и её понятия в значительной мере определяются составом тех
фактов, которые доступны современному психологическому анализу. Но
эмпирическая психология выросла из метафизической психологии, и следы своего происхождения она носит до сих пор. Её понятия в большинстве
случаев заимствованы из прежней метафизической психологии, и вся кропотливая, часто мелочная работа новейших психологов нередко сводится к
тому, чтобы приспособить старые понятия к новым фактам, осветить
прежние психологические анализы данными
новейших наблюдений. Эта
зависимость часто тормозит работу психологов…
Мечты тех психологов, которые думают ограничиться изучением
феноменальной сферы, претерпели серьёзное крушение: вспомним хотя бы
понятие бессознательного, без которого так трудно обойтись и которым
так трудно овладеть! Сколько беспорядка, сколько неприкрытой метафизики (то положительного, то материалистического характера) вносит оно,
и всё
же его не устранить…
127
Метафизика в психологии совершенно неизбежна: феноменальная
сфера, оторванная от какой-либо основы, даёт так немного, что психологи
должны либо удовольствоваться весьма скромной обработкой «чистого
опыта», который в психологии… особенно отрывочен и убог, либо должны
сознательно и смело ступить на путь метафизики. Кто серьёзно смотрит на
проблемы научной психологии, кто отдаёт себе
отчёт в действительной
сложности и неимоверной трудности построения системы психологии, тот
не избежит метафизики, тот не обойдётся без построения понятий, дополняющих опыт.
Новейшая психология с лихорадочной торопливостью собирает факты, вливает этим новую жизнь в систему прежних понятий, но создание
системы научных понятий, которые отвечали бы богатству накопленного
материала,
дело ещё не близкого будущего…
Мы стоим на пороге окончательного пересмотра всех прежних психологических понятий; кто углубляется в современную работу психологов,
тот чувствует у них необычайный подъем мысли, высокое напряжение
творческих сил. Быть может, и психология скоро найдёт своего Ньютона…
Обращаясь к тому, что мы находим в современной психологии по
вопросу о смысле понятия индивидуальности, мы должны предварить наше изложение разбором одного логического затруднения, связанного с нашим понятием. Возможно ли познание индивидуального? Этот вопрос
имеет за собой длинную историю и до сих пор продолжает быть предметом логического исследования. Ведь всякое познание осуществляется
лишь постольку, поскольку мы открываем
среди многообразия опыта общее, сходное; слова, это элементарное орудие познания, являются всегда
понятиями. Поэтому давно установлено, что познать мы можем лишь общее. Индивидуально, несравнимое, неповторимое мы можем переживать,
можем носить и осуществлять его в себе, но познавать мы можем лишь
там, где взору открывается возможность сравнения, сближения, где мы
находим что-нибудь общее. Индивидуальное есть граница нашего познания,
его предельное понятие, то неопределенное, лишь отрицательно постигаемое x, к которому стремится, но которого никогда не достигает познание.
<…>
По Дильтею, единичное, особенное вырастает из общего, которое и
является основой индивидуального. В индивидуальном общее поэтому не
исчезает, но оно проявляется
в наличии типизма, типических форм. На-
128
личность этих типических форм единственно и создаёт возможность познания индивидуального, так как типическое есть то, что встречается у
многих людей. …По существу, единичное, индивидуальное непознаваемо,
но наличность типического, повторяемого, общего в индивидуальности
создаёт возможность некоторого познания её: говоря кратко, индивидуаль-
ное познаваемо в своём типическом.
Общее, типическое замечается нами в
процессе абстрагирующего
внимания, которое выделяет в живом целостном переживании его элементы. Эти «элементы» есть продукт нашей абстракции, психологически вовсе не предшествующий тому целостному акту восприятия индивидуальности, который является подлинным фактом опыта.
Но когда отдельные, полученные путём абстракции «элементы»
вновь объединяются в логической связи, выступающей уже как понятие,
то
здесь понятие, логически восстанавливающее целостное переживание,
следует за своими элементами… представляет как бы результат сочетания
независимых раньше элементов. Вот отсюда-то и берёт своё начало метафизика индивидуальности, которую мы видели… у Дильтея и которая повторяется почти у всех: индивидуальное признаётся вырастающим из общего. Логическое предшествование элементов превращается
в
метафизическое и становится основанием метафизики, не подвергаясь критическому анализу. …Не входя здесь в обсуждение вопроса по существу,
можем ли мы рассматривать индивидуальность как комбинацию тех или
иных элементов, как сочетание так называемых характерологических единиц, я отмечаю лишь неправомерность метафизической интерпретации логического факта. Там, где принцип индивидуальности
понимается как
комбинация элементов, в силу именно этой метафизической интерпретации, там мы имеем грубую ошибку.
<...>
Если что-то и познаваемо в индивидуальности благодаря наличности
в ней типических особенностей, то за пределами этого типического остаётся неделимый остаток, «единственное в своей единственности», говоря
словами Шопенгауэра. Познаваемо ли оно?
Нет, подтверждает нам
и Риккерт; но если оно и не познаваемо, то
оно может быть предметом оценки; запредельное, непостигаемое, то, что
может быть названо ядром индивидуальности, может быть нами оцени-
129
ваемо, и в силу этого оно становится для нас непререкаемой реально-
стью. <…>
Непререкаемая реальность индивидуального усваивается нами
опытно, в нравственных переживаниях; реальность индивидуального есть
своего рода преднаходимое, данное в нравственном опыте...
<...>
Как живые люди, мы чувствуем в себе, ценим в себе индивидуальность, требуем и от других, чтобы они её
ценили в нас. Чем более глубоки
мы в своей моральной жизни, тем более люди для нас не средства, а цели;
и имено эти непререкаемые требования живых чувств вновь и вновь... ставят на очередь проблему индивидуальности.
<...>
Данные чувственного опыта, в их дискурсивной обработке, не ведут
наше познание индивидуального дальше познания типических
моментов в
нём. Но индивидуальность как таковая в нашем нравственном, эстетическом, религиозном (также, прибавлю, и в педагогическом) опыте выступает во всей реальности своего несравнимого, незаменимого, во всей тайне
своего целостного бытия. Этот факт, как результат нечувственного, мистического опыта, может стать предметом познавания, насколько он выступает в
связном контексте многообразного опыта. Индивидуальное может
быть не только предметом нашей оценки, но и целью наших стремлений,
носителем идеала; индивидуальное, не постигаемое дискурсивным путём,
постижимо в порядке мистическом.
После этого разбора логики понятия индивидуальности перейдём к
психологической характеристике его.
Психология, по общему мнению, получила научный характер лишь с
того времени, как
она научилась разлагать сложные психические факты на
их элементы. Благодаря психологическому анализу пестрота, многообразие душевных явлений могут быть сведены к определённому комплексу
элементарных процессов, и каждая отдельная душа, при всём отличии своём от других душ, мыслится нами подчинённой общим законам душевной
жизни. Психологи интересуются поэтому прежде всего разысканием
закономерностей, констатированием подчинённости каждого нового объекта
исследования тем или иным законам. Но, изучая законы душевных явлений, психология, по убеждению выдающихся представителей нашей науки,
не имеет никакого иного объекта изучения: современная психология не
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]