Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
Ныне, владыка ты наш, как вольности нам ты назначил,
Благодарностью нашей тебе что еще будет?
Кумирню воздвигнем, наречем ей имя!
Почивальню твою, в ней и мы заночуем, и мы отдохнем в ней!
Мы заложим святилище, место престола!
В день, когда мы прибудем, и мы отдохнем там! [51]
Мардук одобряет решение богов, и те принимаются за работу. Показательно при этом, что первым делом Ануннаки строят грандиозный
зиккурат – культовую башню, подобную той, которая предстает в Библии под именем Вавилонской башни, или столпа (Быт 11). Как подтвердили археологи, реальный Вавилонский зиккурат, возведенный
не в «небесном», а во вполне земном Вавилоне, послужил прототипом
для библейской башни, символизирующей язычество и тупиковый
путь развития цивилизации. Совпадает и строительный материал: обожженный кирпич, скрепленный природным асфальтом (то, что в Синодальном переводе передано как «земляная смола»):
Лопатами замахали Ануннаки.
В первый год кирпичи для храма лепили.
По наступленье второго года
Главу Эсагилы, подобье Апсу, воздвигли.
При Апсу построили зиккурат высокий. [51–52]
Ануннаки также воздвигают в небесном Вавилоне «жилища»
(святилища) Ану, Энлилю и Эйе и молельни себе. После того, как
строительство закончено, Мардук приглашает всех богов на пир: «Вот
Вавилон – “Врата божьи” – жилье ваше ныне! // Радуйтесь в нем, веселитесь, ликуйте!» [52]. В финале поэмы боги торжественно провозглашают все пятьдесят имен и титулов Мардука, в том числе и «владыка
стран» – традиционный титул шумерского Энлиля. Таким образом,
Мардук получает власть не только на основании законной преемственности по отцовской линии (как было в египетском и шумерском пантеонах), но и по праву сильнейшего и мудрейшего.
Написанная торжественным, архаизированным стилем, поэма
«Энума элиш» представляет собой яркий образец храмового, культового эпоса. Текст поэмы был канонизирован и исполнялся обязательно
во время новогоднего богослужения. Такую же роль эпос играл и при
ассирийских владыках, но при этом все героические деяния связывались в ассирийской версии не с Мардуком, а с его дедом Аншаром,
отождествленным с Ашшуром. Супругой Ашшура считалась Иштар
Ашшурская (или Ниневийская), а также Нинлиль (результат отождествления Ашшура с Энлилем). Эмблемой Ашшура являлся крылатый
солнечный диск.
311
Как и в шумерской литературе, к космогоническим сказаниям примыкают сказания о богах подземного царства и о судьбе тех, кто попадает в Страну-без-возврата, о равновесии «верха» (наземного мира)
и «низа» (подземного). От этого круга сказаний до нас дошли две поэмы – о замужестве богини Эрешкигаль (этот сюжет не имеет соответствия в шумерской литературе) и о нисхождении в подземное царство
Иштар (аккадская версия знаменитого шумерского сюжета).
Первая поэма – «Когда пир устроили боги...» («Миф [Поэма] о Нергале и Эрешкигаль»)
1
, обнаруженная в египетском архиве в Телль-эльАмарне (как предполагают исследователи, это школьный текст, по которому египетские писцы изучали аккадский язык), датируется XIV в.
до н.э. и объясняет, как небесный бог Нергал стал подземным богом,
супругом Эрешкигаль. По шумерской традиции, Нергал был сыном
Энлиля и Нинлиль, по аккадской – Энлиля и богини-матери Белет-или.
Его олицетворением было палящее солнце (но при этом он не подменял солнечного бога Шамаша). Как и Эрра, Нергал приносил людям
лихорадку и чуму; как и его брат Нинурта, он был богом-воином, сокрушающим враждебные страны (на одной из старовавилонских печатей сохранилось изображение Нергала с двумя львиными головами,
попирающего ногой поверженного врага и вооруженного мечом и дубинкой).
Непосредственный сюжет поэмы заключается в том, что Эрешкигаль, «хозяйка великой земли» (так переводится с шумерского ее имя),
не приглашенная на пир, устроенный богами (все они боятся присутствия богини смерти), отправила на небо своего гонца Намтара, чтобы
он получил причитающуюся ей пиршественную долю. Бог Намтар –
олицетворение смерти, он представал перед человеком в его последний час и уводил в Страну-без-возврата. При появлении Намтара
на пиру все боги встают, один Нергал не оказывает ему должного почтения. Разгневанная Эрешкигаль приказывает Намтару доставить
Нергала в царство мертвых (при этом Нергал трижды прячется за спину Намтара, прежде чем тому удается его схватить). По совету Эйи
Нергал берет с собой волшебные предметы-фетиши, которые помогают ему одолеть Эрешкигаль. Он стаскивает богиню за волосы с трона
и уже собирается отрубить ей голову, но испуганная Эрешкигаль предлагает ему себя в жены, а в придачу – власть над подземным царством
(это еще раз подтверждает выдвижение на первый план в аккадской
мифологии мужского начала):
1
См.: Gurney, O.R. The Myth of Nergal and Ereškigal / O.R. Gurney // Anatolian Studies, 10.
1960. P. 105–131; Weiher, E von. Der babylonische Gott Nergal / E. von Weiher // Alter Orient
und Altes Testament, 11. Neukirchen-Vluyn, 1971. S. 48–54. Первый перевод на русский
язык, выполненный В.К. Афанасьевой, см.: Когда Ану сотворил небо. С. 87–90.
312
«Не убивай меня, брат мой!Дай мне вымолвить слово!»
Как услышал Нергал, опустил свои руки.
Она плачет, рыдает.
«Ты – супруг мой! Я – твоя супруга! Да возьмешь ты
Царство всей Земли Обширной! Я вложу таблицы
Судеб в твои руки! Господин – ты!
Я – госпожа!» Как услышал Нергал эти речи ее,
Схватил, расцеловал, утер ее слезы. [90]
Сохранилась также расширенная, более поздняя и своеобразно романизированная ассирийская версия мифа, включающая любовный
мотив, – «Царицу народов хочу я восславить...» («Эпическая поэма
о Нергале и Эрешкигаль»
1
; начало 1-го тыс. до н.э.). Она начинается
славословием Эрешкигаль, а затем следует рассказ о том, как боги собрались на пир и Ану отправил своего посла Гагу в Страну-безвозврата передать ей, что на пиру она присутствовать не может, но может прислать гонца получить свою пиршественную долю. При этом
Гага спускается «по лестнице неба долгой», а Намтар по ней же поднимается. Все боги почтительно склоняются перед Намтаром, один Нергал почему-то не оказывает ему почестей, за что и получает выговор
от Эйи:
Эйа уста свои открыл, так Нергалу он молвит:
«Когда вступил он на небеса Ану,
Когда пришел он путем подземного мира,
Боги все, как один, пред ним склонились,
Великие боги, что решают судьбы.
Он же – хранитель законов, хранитель законов божьих,
Законов богов, что живут в Иркалле.
Отчего же ты перед ним не склонился?
Глаза мои не тебе ли мигали?
А ты отвернулся, как бы не зная,
На меня не взглянул, уставился в землю». [94]
Теперь Нергал вынужден идти в подземное царство. Эйа дает ему
ряд советов, выражающихся в запретах вкушать хлеб, мясо, пиво
в Стране-без-возврата, а также не омывать ноги, когда подадут воду
для омовения, и не возжелать, как жену, самоё Эрешкигаль. Смысл
этих запретов, как и тех, которые Гильгамеш дает Энкиду перед спуском в Кур в шумерской поэме, заключается в том, что приятие даров
подземного мира вынудит попавшего туда навсегда там остаться. Нергал решает идти в подземное царство под именем Эрры, чтобы тем на-
1
Основные издания см. в предыдущем примечании. Первый перевод на русский
язык, выполненый В.К. Афанасьевой, см: Когда Ану сотворил небо. С. 91–104.
313
дежнее обеспечить себе уход оттуда – быть выкупом за себя самого
(в тексте поэтому неслучайно он именуется то Нергалом, то Эррой,
а Эрешкигаль, не зная его имени, называет его «бог тот», ибо, согласно
законам древнего сознания, знание имени дает большую власть над его
владельцем). Итак, Нергал отправляется с надеждой вернуться оттуда,
откуда никто не возвращается:
Нергал к Стране без Возврата направил мысли.
К дому мрака, жилищу Иркаллы,
К дому, откуда не выйдет вошедший,
К пути, чьи дороги ведут без возврата,
К дому, где жаждут живущие света,
Где пища их – прах, где еда их – глина.
Одеты, как птицы, одеждою крыльев.
Света не видят, живут во мраке.
Где каждый угол полон вздохов.
Днем и ночью, подобно горлице, стонут. [95–96]
Судя по другим аккадским текстам, это описание царства мертвых
является традиционным. У современного читателя оно неизбежно вызывает в памяти описание Дантова ада и знаменитую надпись над его
вратами: «Входящие, оставьте упованья» (перевод М. Лозинского).
Намтар опознает в пришедшем боге того, кто не склонился перед ним,
и проводит его через семь врат Страны-без-возврата к трону Эрешкигаль. Нергал-Эрра отказывается сесть на поставленный для него престол, не вкушает ни хлеба, ни мяса, ни пива. Однако он не смог устоять перед страстью к Эрешкигаль и провел с ней семь ночей. Тем
не менее Нергал заявляет богине о своем желании уйти:
По наступлении дня седьмого
Нергал, обессиленный, поднялся.
Встала за ним Эрешкигаль, царица.
«Отпусти меня, о сестра, дай уйти мне мне!
Не печалься – к тебе возвращусь я.
Пусть уйду – но вернусь в Страну без Возврата». [98]
Эрешкигаль не дает своего согласия («Она – почернели губы ее,
ее лицо побелело» [98]), но Нергал, обманув бдительность привратников в семи воротах, покидает подземный мир. Боги на небе обрадованы его появлению и просят Эйю, чтобы он превратил Нергала в косоглазого, хромого и плешивого, иначе Намтар вновь заберет его. Тем
временем Эрешкигаль, узнав, что ее возлюбленный «исчез прежде,
чем настало утро» [99], страшно страдает от любви:
314
Громко Эрешкигаль зарыдала.
С трона упала она на землю.
С земли Эрешкигаль вскочила, из глаз ее покатились слезы.
По ее щекам побежали слезы.
«О Эрра, сладостный супруг мой!
Я не насытилась его лаской – ушел он!
О Эрра, сладостный супруг мой!
Я не насытилась его лаской – ушел он!» [99–100]
Эрешкигаль отправляет своего посланца Намтара на небо с предупреждением: если боги не выдадут «того бога», то она выпустит мертвых на поверхность земли и тем самым нарушится важный для древнего сознания закон равновесия «верхнего» и «нижнего» миров:
Если же ты бога того мне не вышлешь,
По законам Иркаллы и Земли Великой,
Я выпущу мертвых, что живых поедают,
Мертвецы умножатся над мертвыми! [100]
Эйа разрешает Намтару, вновь взошедшему «по лестнице неба долгой», увести «того бога», если он его увидит, но Намтар не может узнать Нергала-Эрру в косоглазом, плешивом и хромом боге. В растерянности он докладывает об этом Эрешкигаль, но та сразу понимает, что
это Эйа скрыл ее возлюбленного в уродливом облике: «Ступай и бога
того схвати, ко мне приведи его! // Это отец его Эйа окропил его чистой водою! // Косого, плешивого и хромого, что в совете богов восседает!» [101]. Вновь следует подъем Намтара на небо (эти бесчисленные подъемы и спуски, описанные в одних и тех же выражениях, придают поэме особую величавую неторопливость), и Нергалу на этот раз
приходится уйти вместе с ним. Нергал надеется на какие-то семь магических амулетов (их природа неясна из-за поврежденности текста),
но привратник каждых семи врат забирает у него очередной амулет.
Подойдя к трону Эрешкигаль, Нергал, как и в ранней версии поэмы,
хватает богиню за длинные кудри и стаскивает с престола, но на этот
раз он не собирается ее убивать, «ибо любовь была в его сердце» [103].
«Брат и сестра обнялися оба. // Со страстью взошли они на ложе» [103].
После семи дней, проведенных с Эрешкигаль, Ану повелевает Нергалу
навечно остаться в царстве мертвых: «Отныне нет ему доли в мире
верхнем. // Отныне доля его – в мире нижнем» [104]. Итак, боги предстают в этих сказаниях как существа вполне антропоморфные: они
гневаются, борются за власть, хитрят и обманывают, влюбляются
и страдают.
Поэма о нисхождении богини Иштар в подземное царство (в переводе В.К. Шилейко – «“К Стране безысходной…” (Сошествие Иштар
315
в Преисподнюю)»1 наглядно демонстрирует, как вавилонские поэты
обрабатывали шумерские сюжеты, преподнося их на качественно
ином уровне. Общая схема сюжета та же, но в вавилонской гораздо
более четко мотивируются действия, подробно объясняется, что Иштар – богиня плодородия и с ее уходом на земле прекращается всякое
рождение:
Как Иштар, госпожа, сошла к Преисподней –
Бык на корову больше не скачет,
Осел ослицы больше не кроет,
Жены при дороге не кроет супруг,
Спит супруг в своей спальне, спит жена у себя.
(Здесь и далее перевод В. Шилейко) [108]
Изменен и финал поэмы: он представляет собой мистериальное драматическое действо, в котором расписаны реплики партнеров и хоровые партии. Мистерии были связаны с чрезвычайно популярным культом Думузи, супруга Инанны-Иштар, который у аккадцев именовался
Ду’узи, а в библейских текстах – Таммуз; культ этого умирающего
и воскресающего бога оказал значительное влияние на весь сиро-палестинский регион (характерно, что греки передавали это имя как Даозос,
или Даоннос, что весьма близко к Дионису с культом сходного символического наполнения). Ду’узи, как и Думузи в шумерском мифе,
на полгода уходил вместо Иштар в царство мертвых, а затем на полгода
возвращался. С его возвращением был связан праздник возрождения
природы и начало Новолетия; к нему был приурочен обряд «священного брака», отзвуки которого обнаруживаются в финале поэмы:
На Таммуза, дружка ее юности,
Чистую воду возлей, лучшим елеем помажь;
Светлое платье пусть он наденет,
И лазурная флейта разобьет его сердце,
И веселые девы полонят его мысли. [111]
С уходом Ду’узи-Таммуза был связан праздник поминовения мертвых, которых нужно было ублажать играми, плясками, пением, жертвоприношениями и воскурениями ароматов:
1
На русский язык поэму впервые перевел именно В. К. Шилейко; см.: Шилейко, В.К.
Из поэзии Вавилона / В.К. Шилейко // Восток. Пг., 1922. Кн. 1. С. 7–14; этот перевод
перепечатан в антологии «Когда Ану сотворил небо...» (с. 105–111). См. также: Near
Eastern texts / ed. J. Pritchard. Princeton; New Jersey, 1955. P. 106–109. Сохранились две
версии поэмы: фрагмент из Ашшура (XI в до н.э.) и из Ниневийской библиотеки
(VII в. до н.э.).
316
В дни Таммуза играйте на лазоревой флейте,
На порфирном тимпане
1
с ним играйте,
С ним мне играйте, певцы и певицы,
Мертвецы да восходят, да вдыхаю куренья! [111]
Как и в шумерской поэме, в вавилонской выражен принцип «за голову – голову», но при этом в словах самой Иштар гораздо более четко
сформулирован закон равновесия «верха» и «низа», который опасно
нарушать; однако именно его и грозится нарушить богиня, если ее не
впустят в Страну-без-воврата:
Сторож, сторож, открой ворота,
Открой ворота, дай мне войти.
Если ты не откроешь ворот, не дашь мне войти,
Разломаю я дверь, замок разобью,
Разломаю косяк, побросаю я створки.
Подниму я усопших, едящих живых,
Станет больше живых тогда, чем усопших. [105–106]
Новые черты в поэтике вавилонской поэмы проявляются также
в том, что здесь нет такого огромного количества повторов, какое
мы встречаем в шумерском тексте. Вместо повторения гигантских периодов дается более красочное и детальное описание событий и явлений. Так, в начале поэмы пространное перечисление храмов и городов,
из которых уходит шумерская Инанна, заменено очень динамичным
и поэтичным изображением самой Страны-без-возврата (при этом оно,
судя по всему, было клишированным в аккадских текстах):
К Стране безысходной, земле обширной
Синова дочь, Иштар, свой дух склонила,
Склонила Синова дочь свой дух пресветлый
К обиталищу мрака, жилищу Иркаллы.
К дому, откуда вошедший никогда не выходит,
К пути, на котором дорога не выводит обратно;
К дому, в котором вошедший лишается света,
Света он больше не видит, во тьме обитает;
Туда, где питье его – прах и еда его – глина,
А одет он, словно бы птица, одеждою крыльев.
На дверях и засовах простирается прах,
Пред вратами разлилось запустенье.
1
Как указывает в своих комментариях В.К. Афанасьева, в оригинале, с точки зрения
современного прочтения текста, – «не порфирный тимпан, а “звучащий (инструмент,
может быть, свистулька) из сердолика”» (Афанасьева, В.К. Комментарии // Когда Ану
сотворил небо. С. 362).
2
В своем переводе В.К. Шилейко разбил текст на строфы-главки (в частности, две
последние процитированнные строки отнесены им уже ко второй строфе), в то время
как в оригинале поэма представляет собой сплошной текст.
2
[105]
317
Повторы сохраняются только в самых напряженных и важных
по смыслу эпизодах. Так, в начале нет красочного описания одеяния
Иштар, но эти детали, имеющие магический смысл (их семь, но они
иные в сравнении с шумерским текстом), перечисляются, когда Иштар
проходит через семь врат, ведущих в Страну-без-возврата, ибо страж
последовательно снимает их, лишая богиню магической защиты: большую тиару с головы; подвески с ушей; ожерелье с шеи; щиточки с грудей; пояс рождений с чресел (согласно комментарию В.К. Шилейко,
в оригинале – «пояс с камнями рождений», талисман для облегчения
родов); запястья с рук и ног; «платочек стыда с ее тела» [108]. При
этом на тревожные вопросы испуганной богини звучит, как и в шумерском тексте (но в другой вариации), неумолимый ответ: «Входи, госпо-
1
жа! У царицы земли
такие законы» [107–108]. Затем те же детали повторяются, когда воскресшая Иштар покидает Страну-без-возврата и в
каждых из семи врат ей возвращают ее одеяния и украшения-талисманы. В вавилонской поэме Эрешкигаль насылает на свою сестру шестьдесят смертельных болезней (нет мотива подвешивания трупа на крюк).
Ходатайствует за Иштар перед Эа (Эйей) посол великих богов Папсуккаль, и по его просьбе Эйя «в глуби сердечной задумал образ, // Создал
Аснамира, евнуха» [109] (отсутствует мотив троекратного обращения
посла Инанны к великим богам, равно как и соответствующие повторы; нет мотива сотворения Энки кургара и галатура из грязи, добытой
из-под ногтей). Аснамир (точнее, Ацушунамир – «выход [его] све-
тел [сияет]») спасает Иштар, окропив ее живой водой (шумерский мотив с «травами жизни и водами жизни» не повторяется, но варьируется). Нет также никаких демонов гала, больших и малых, но лишь посланец смерти Намтар, который должен проследить, чтобы Иштар
отдала за себя выкуп, а если она этого не сделает – отправить ее обратно в преисподнюю.
Таким образом, очевидно, сколь творчески вавилонские поэты перерабатывали шумерские образцы: в поэме о нисхождении Иштар
в преисподнюю старый сюжет получает новое поэтическое дыхание
за счет энергичного сжатия текста и одновременно его динамизации
и психологизации (то же самое можно увидеть при сопоставлении шумерских героических сказаний и вавилонского эпоса о Гильгамеше).
Сказания о бедствиях людей и гибели Вселенной
Сказания о сотворении мира и людей сопровождаются в аккадской
мифологии и литературе, как и в шумерской, сюжетами, связанными
1
Царица земли – Эрешкигаль, «Хозяйка великой земли», царица преисподней.
318
с бедствиями людей и даже гибелью мира. При этом причины обрушивающихся на мир бедствий коренятся не в моральном зле, развращении и падении человека, как это будет представлено в библейских текстах, но связаны c непредсказуемой жестокостью богов, их желанием
погубить людской род, а также с их самолюбием и гордыней, борьбой
за власть над миром.
Так, коварство и злая воля бога чумы и разрушений Эрры становятся причиной, по которой едва не погибла вся Вселенная. Сказание
об Эрре – «Царь всех обиталищ...» («Поэма о боге чумы Эрре»), дошедшее в виде нескольких десятков сильно поврежденных фрагментов
из разных городв Месопотамии и Северной Сирии, что свидетельству-
1
ет о его популярности, было реконструировано не сразу
и датировано
временем не ранее XI в. до н.э. Возможно, оно косвенно отражает
вполне реальное событие того времени – нашествие на Вавилонию
в конце 2-го тыс. до н.э. с Запада эламитских и арамейских (халдейских) племен (в тексте они названы сутиями). Это третье по размерам
(после поэмы о Гильгамеше и «Энума элиш») аккадское клинописное
произведение, дошедшее до нас (как отмечает В.А. Якобсон, «первоначальный текст состоял из пяти таблиц, содержавших в общей сложности
примерно 750 строк, из которых сохранилось примерно две трети»
2
).
Бог Эрра (или Ирра; отсюда, возможно, и имя хеттского бога чумы
Иарри) был близок аккадскому богу Нергалу, а иногда и отождествлялся с ним (у них был даже общий храм Эмесалам, или Эмеслам, в городе Кута). Не случайно и в поэме о замужестве Эрешкигаль Нергал фигурирует под именем Эрры, а в других аккадских текстах царица подземного царства часто именуется супругой Эрры. Согласно тексту
поэмы «Царь всех обиталищ...», Эрра (именование в первой строке отнесено именно к нему), сын Эллиля, «воитель богов», томится в своем
жилище, «жаждет сердце его затеять битву» (здесь и далее перевод
В. Якобсона) [112]. Ему приходятся по душе слова Сибитти – семерки
богов, сотворенных Аном и Ки, подстрекающих его захватить власть
у самого Мардука, уничтожить род людской и все живое только потому, что их шум мешает богам-Ануннакам:
...Люди да устрашатся, да утихнет их гомон,
Звери да содрогнутся, да вновь станут глиной,
Боги, твои предки, да видят, да восславят твою доблесть.
Эрра-воитель, что оставил ты волю, сидишь во граде?
1
См.: Cagni, L. L’epopea di Erra / L. Cagni. Roma, 1969. (Studi semitici, 34). На русский язык поэма впервые переведена известным российским ассириологом В.А. Якобсоном (см.: Когда Ану сотворил небо. С. 112–133).
2
Якобсон, В.А. Комментарии / В.А. Якобсон // Когда Ану сотворил небо. С. 363.
319
Стада Шаккана и звери нас презирают.
Эрра-воитель, тебе мы молвим, будь не во гнев наше слово:
Прежде чем вся страна над нами вознесется,
Пожалуй, ухо склони к реченьям нашим,
Ануннакам, любящим блаженную тишь, окажи услугу,
Из-за гомона людского к ним сон не приходит! [115]
Честолюбивый Эрра решает откликнуться на этот призыв. Вопреки
призывам Ишума, своего советника, бога огня, одуматься («Состраданьем охвачен, он молвит воителю Эрре: “Владыка, зачем на богов
ты злое замыслил, // На погибель страны, на людей истребленье безвозвратно ль ты злое замыслил?”» [116]) Эрра гордо и одновременно
гневно говорит о своей значимости и о том, как мало его почитают
«черноголовые» (так именовали себя аккадцы вслед за шумерами); теперь же нужно настроить против людей самого Мардука:
Я на небе тур, и лев на земле я,
В мире я царь, средь богов я грозен,
Средь Игигов отважен, средь Ануннаков всесилен,
Для гор – таран, для дичи – охотник,
В тростниках я огонь, в лесу я секира,
В походе – знамя,
Я вею как ветер, гремлю грозою,
Как солнце озираю окружность вселенной,
В степь выхожу я диким муфлоном,
Брожу по пустыням, не строю жилища.
Все боги боятся схватки со мною,
Но черноголовые люди мною пренебрегают!
Поелику они не страшились моей славы
И Мардука слово отвергли, поступали по своей воле,
Сам я сделаю гневным Мардука, государя, подыму его
из жилища, людей ниспровергну! [116]
Эрра является к Мардуку в храм Эсагилу и предлагает ему временно
заменить его на троне в связи с необходимостью обновления и очищения храма, а также запачкавшихся одежд и тиары (чтобы очистить храм
с помощью бога огня Гирры (или Гирру), Мардук должен спуститься
в Абзу). Мардук поясняет, что некогда он был гневен, «из жилища вышел – потоп устроил» (ему приписываются деяния шумерского Энлиля), «из жилища вышел – уставы небес и земли отменил», в результате
чего «небеса всколыхнулись, сместились созвездья»; тогда-то ризу его
«потоп окатил, и она загрязнилась» [117]. Мардук не хочет оставлять
трон пустым, а мир безнадзорным, ибо это может привести к новому
глобальному бедствию. Именно поэтому он соглашается на предложение коварного Эрры, обещающего только укреплять порядок:
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]