Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
огромное расстояние. Балу, обрадованный появлением верной подруги,
устроил для нее пир, на котором и пожаловался на отсутствие у него
дворца, достойного его сана. Он попросил Анату выступить ходатайницей за него перед ее отцом Илу. Анату согласилась и даже пообещала Балу в случае отказа отца удовлетворить ее просьбу заставить его
выполнить ее силой. Когда Анату предстала пред Илу в его дворце
у истоков великой реки и изложила просьбу Балу, Илу ответил, что миром правят Шапашу и Муту, но вовсе не Балу, поэтому он недостоин
такого дворца, как у них. Тогда Анату стала угрожать Илу физической
расправой, и эта угроза выражена устойчивой формулой, как и в эпосе
об Акхите: «Схвачу я их десницею моею, кудри твои, // Длинной рукой
моею я вырву волосы на темени твоем! // Я заставлю течь по седине
твоей кровь, // по седой бороде твоей – потоки крови!» Комментируя
этот эпизод, Ю.Б. Циркин справедливо замечает: «Поведение обоих
персонажей не вызывает особого к ним уважения: Анату готова напасть на собственного отца, а тот, при всей своей важности, показал
себя отчаянным трусом, не могущим справиться с собственной дочерью. В религиозном сознании древних народов боги вообще стояли
по ту сторону добра и зла, могли совершать самые неблаговидные по-
1
ступки, что не уменьшало почтения к ним со стороны людей»
.
Напуганный Илу дает разрешение на строительство дворца для
Балу и отправляет послание Котару-ва-Хасису в Мемфис (Хикупта)
и на Крит. Однако необходимо было получить также разрешение богини Асирату. К ней Балу и Анату отправляются вместе, с богатыми дарами из золота и серебра. Они застают Асирату на берегу моря, где она
в этот момент приносила рыб в жертву Илу и готовила пир в честь
него. Поначалу Асирату испугалась, решив, что Балу и Анату решили
сражаться с ней и ее детьми, но затем увидела богатые дары и успокоилась. Она устроила пир в честь прибывших к ней богов и согласилась
ходатайствовать перед Илу о постройке дворца для Балу. По приказу
2
Асирату слуга седлает для нее осла
, надевает на него попону из золота, сбрую из серебра и помогает богине сесть на него верхом. Асирату,
а вслед за ней и Анату отправились к Илу, в то время как Балу вернулся на Цапану.
В честь прибывшей в его дворец Асирату обрадованный Илу решает устроить пир. Он всячески высказывает богине свою любовь, но она
уклоняется от его объятий, равно как и от пира, и излагает просьбу
Балу. Илу раздражен, что ему докучают такими просьбами (а на самом
1
Циркин, Ю.Б. Мифы Финикии и Угарита. С. 342.
2
Ослы в качестве средства передвижения повсеместно использовались в Ханаане,
о чем многократно свидетельствуют и библейские тексты. Ослов не запрягали в повозки, но ездили на них верхом.
431
деле, вероятно, потому, что Асирату явилась вовсе не из-за любви
к нему). Однако его возмущение очень скоро улеглось, и он дал согласие на постройку «дома Балу» на Цапану. В ответ на это Асирату восславила мудрость Илу, ибо теперь Балу сможет окончательно установить порядок на земле – время дождей и наполнения потоков (высохших русел рек), он сможет возвышать свой голос (гром) в облаках
и метать на землю молнии.
Узнав о разрешении Илу, Анату от радости затопала ногами, так что
задрожала земля (топание ногами в угаритских текстах является
устойчивым и повторяющимся выражением не только гнева, но и радости). Она тут же, преодолев тысячу полей, десять тысяч мер земли,
принесла добрую весть Балу. Обрадованный Балу начал готовиться
к строительству дворца. Он собрал золото, серебро, драгоценные камни, которые дали ему горы и холмы, а затем пригласил главного строителя – Котару-ва-Хасису. Устроив для искусного бога пышный пир,
Балу попросил построить для себя дворец размером в тысячу мер земли, в десять тысяч полей
1
. Котару-ва-Хасису согласился и предложил
сделать в дворце окно, но Балу отказался, так как не был уверен еще
в своей власти и полагал, что через отверстие в его дом могут проникнуть враги
2
.
Вскоре закипела работа. С Ливанских кедровых гор были доставлены самые ценные кедры. Котару-ва-Хасису расплавил золото и серебро и изготовил из первого кирпичи, а из второго – плиты. Так был
воздвигнут гигантский сверкающий дворец Балу. По этому случаю
Балу принес обильные жертвы и созвал на пир семьдесят богов, сыновей и дочерей Асирату («семьдесят» в угаритских текстах означает
«множество», «все»). В разгар пира Балу решил спуститься на землю
и обойти свои владения, проверить, признали ли там его царскую
власть. Он обходит шестьдесят шесть городов, семьдесят семь поселений и обнаруживает, что восемьдесят городов провозгласили его своим
царем, а девяносто – своим господином.
3
После этого Балу вернулся
домой, где пир уже завершился. Боги разошлись по своим владениям,
и во дворце остался один Котару-ва-Хасису. Убедившись в прочности
своей власти, Балу предложил богу-искуснику сделать, как он и предлагал, окно в его доме, отверстие в его дворце, щель в облаках. Котару-
1
Реальный царский дворец в Угарите занимал площадь в 72 тыс. кв. м.
2
Быть может, представление о том, что опасность (смерть) может войти через окно,
связано с общими ближневосточными архаическими представлениями (ср. у пророка
Иеремии: «Ибо смерть входит в наши окна...» – Иер 9:21).
3
Называние чисел по нарастающей – типичный фольклорный прием. То, что угаритский Балу обходит разные города и селения, соответствует реалиям угаритского государственного устройства: в Угарите, городе-государстве с территорией примерно в
3,5 тыс. км
2
, кроме собственно Угарита было примерно 200 мелких городов и поселений.
432
ва-Хасису с радостью выполнил просьбу, и Балу, открыв щель в облаках, возвысил свой голос, отчего содрогнулись горы, побережья и в
страхе попрятались его враги. В сущности, у Балу не осталось врагов,
кроме бога Муту – единственного, кто не был приглашен на пир
во дворец на Цапану.
Самым значительным из сказаний о Балу является поэма о борьбе
Балу и Муту. Муту, возмущенный утверждением власти Балу, заявил,
что только он, Муту, имеет право царствовать над всеми богами и над
землей. В ответ на это Балу отправил к нему своих посланников, Гапну
и Угару, с наказом: передать, что он, Балу, Скачущий на облаках, для
которого построен дом из золота и серебра, никогда не покорится
Муту. Гапну и Угару отправились на край земли, к горам Таргузиза
и Таррумаги. Там они спустились в ущелье – в город Хамрай, обиталище Муту. Вестники Балу помнили наказ своего господина: нельзя приближаться к Муту более чем на тысячу мер, на десять тысяч полей,
ибо он поглотит их, как ягнят, погибнут они в его чреве, как козлята.
Гапну и Угару на расстоянии воздают почести Муту и передают послание Балу. Возмущенный Муту велит передать Балу, что его, Муту, глотка подобна льву, рычащему в пустыне, или киту в море, или источнику,
к которому приходят на водопой все звери, и если Балу не напоит и не
накормит его (не станет его слугой), он тоже исчезнет в глотке Муту.
Посланца Балу возвращаются на вершину Цапану и сообщают своему господину ответ Муту. Они рассказывают ему о том, как велик
и страшен Муту: одной губой он достает до неба, другой – до земли,
все поглощает его гигантская пасть. Напуганный Балу согласился подчиниться Муту, спуститься под землю и сесть, как раб, у трона Муту.
(Этот эпизод характеризует Силача Балу совсем не как всесильного героя, но бога, знающего состояние страха и малодушия, что делает его
образ более антропроморфным.) Обрадованный Муту устроил пир
в честь своего торжества над Балу, и на этом пиру убил его.
Весть о гибели Балу достигла Илу, сидящего на троне в своем дворце у истоков вселенской реки, в месте слияния двух океанских потоков. Сойдя с трона, Илу погрузился в скорбь по Балу. (Согласно мифологическим представлениям угаритян, Илу не очень любит Балу; его
любимцем является как раз Муту. Однако после победы Балу над Йамму, после постройки его дворца на Цапану, после того, как Балу стал
поддерживать миропорядок и тем облегчать управление миром Илу
и Асирату, Илу вынужден справлять траур по нему.) Илу в знак траура
опоясал бедра вретищем (надел грубую одежду из мешковины), сел
на землю, посыпал голову прахом. (Подобное выражение траура типично для всего Древнего Ближнего Востока и описано также в библейских текстах.) Кроме того, Илу бил себя камнями, делал ножом
433
надрезы на щеках и подбородке. (Эти детали типичны для угаритского
траурного обряда; в целом языческим ритуалам свойственны элементы
самоистязания, что категорически запрещают библейские законы.) Илу
оплакивал Балу, восклицая: «Умер Балу! Что станет с народом сына
Дагану? Что станет с людьми? Увы, по следам Балу и я сойду
в землю»
иной мере подвластны Муту. Однако, возможно, это всего лишь поэтическая формула, которую не следует понимать буквально
1
. Слова Илу еще раз подтверждают, что все боги в той или
2
, но, скорее
всего – как указание, что со смертью Балу нарушились все жизненные
законы.
Сильнее всех скорбит о смерти Балу его супруга и сестра Анату.
Ее скорбь приобретает воистину вселенские масштабы: сотрясаются
горы до самых недр земли и холмы – до самых внутренностей почвы.
Анату разыскивает тело Балу (типологические параллели – Исида, разыскивающая тело Осириса, Баалат-Гебал, разыскивающая тело Адониса) и находит его на самом прекрасном пастбище, на самом хорошем
поле (это еще раз подчеркивает связь Балу со всеми процессами произрастания и рождения). Здесь она целиком отдается своей скорби.
В тексте следует устойчивое и повторяющееся, как эпическая формула, описание траура. Вслед за Илу Анату также говорит о том, что непонятно теперь, что станет с людьми, что по следам Балу и она сойдет
в землю. Слезы Анату были столь обильны, что она пила их, как вино,
пока не насытилась плачем. Вместе с ней скорбела о Балу богиня солнца Шапашу, Светоч богов. Выплакав слезы, Анату обратилась за помощью к Шапашу, и та подняла тело Балу и положила его на плечи
Анату. Богиня поднялась с телом любимого супруга на вершину Цапану, где омыла его и погребла, затем принесла на его могиле обильные
заупокойные жертвы – семьдесят быков, семьдесят волов, семьдесят
овец, семьдесят оленей, семьдесят горных козлов, семьдесят ослов.
После этого Анату отправилась во дворец Илу. Она простерлась
ниц перед Илу и воздала ему положенные почести. Рядом с Илу восседала Асирату, и Анату обратилась к ней со словами горького упрека:
могут радоваться она и ее сыновья, ведь именно им теперь будет принадлежать власть над миром. Асирату действительно решила сделать
царем земли своего сына Астару. Она мотивирует свой выбор тем, что
Астару творит насилие по отношению к людям, но целиком покорен
власти верховных богов. В такой ситуации им с Илу будет легко править миром (возможно, это отголосок общераспространенного в языческих культурах архетипа о смене поколений богов и борьбе за власть
старшего и младшего поколений). Илу согласился. И тогда Астару поднялся на вершину Цапану и воссел на троне Балу. Однако трон оказал-
1
Цит. по: Циркин, Ю.Б. Мифы Финикии и Угарита. С. 98.
2
См.: Там же. С. 352.
434
ся слишком велик для него: его ноги не доставали до подножья, а голова была не видна из-за спинки трона. Астару был смешон на этом троне и сам решил отказаться от него.
Анату продолжала скорбеть по Балу. Ее чувства, устремленность
ее сердца к Балу сравниваеются в поэме с привязанностью коровы
к своему теленку, овцы – к своему ягненку:
Как сердце коровы к ее теленку,
как сердце овцы к ее ягненку, –
так сердце Анату к Балу.
(Здесь и далее перевод И. Шифмана)
1
Скорбь Анату стала столь невыносимой, что она отправилась
к Муту и потребовала от него вернуть ей ее брата и возлюбленного.
Но Муту надменно ответил, что он пожирает всех живущих на земле,
что даже Светоч богов – Шапашу в его власти, что он ввергнул в свою
глотку Балу, как ягненка, поглотил его, как козленка, и тот не вернется.
Анату продолжала тосковать по Балу, как корова по ее теленку, как
овца по ее ягненку. Не вынеся тоски, она напала на Муту и победила
его. При этом богиня не только изрубила его мечом, но в страшной
ярости, мстя за смерть супруга, просеяла его тело сквозь сито, сожгла
на огне, размолола на жерновах, а затем рассеяла по полю, чтобы птицы склевали его останки. Показательно, что Анату олицетворяет здесь
непобедимый напор жизни, а смерть Муту описана как процесс обработки зерна после сбора урожая. Победа Анату – не только победа
любви над смертью, но и плодородия над засухой. Она символизирует
возрождение жизни.
Именно после победы Анату над Муту Балу воскресает. И первым
это почувствовал Илу: в видении узрел он, что небо наполнилось маслом, а реки – медом. Тогда Илу прекратил свой траур, ибо восстановился порядок жизни. Однако Илу не знал, где находится возродившийся к жизни Балу, как не знала этого и Анату, разыскивавшая супруга. Илу повелел Шапашу помочь Анату, и вместе богини нашли Балу.
Однако, чтобы занять свой трон во дворце на Цапану, Балу должен
был победить сыновей Асирату, что он и сделал, одолев их, как и Йамму, с помощью своих чудесных палиц. Балу вновь стал царем земли,
но через семь лет возродился Муту (это еще раз подтверждает, что
древним сознанием смерть осмысливается как необходимый атрибут
жизни, поэтому преодолеть смерть можно лишь временно). Муту,
явившись к Балу, потребовал, чтобы тот выдал ему как выкуп одного
из своих братьев, которого Муту смог бы поглотить и успокоить жажду
1
Цит. по: Шифман, И.Ш. Угаритско-финикийская литература. С. 134. (Имена Анат и
Ваал заменены на их угаритское звучание, как в более поздних работах И.Ш. Шифмана).
435
мести. Балу, как глава большого патриархального клана, отказывается
выдать своего сородича и вступает в битву с Муту. Оба бога оказались
одинаково сильными. Когда они пали в изнеможении после длительного сражения, в дело вмешалась богиня Шапашу, упрекнувшая Муту
в том, что он идет не только против Балу, но и против своего отца Илу,
который лишит его власти. Испугавшись гнева Илу, Муту отказался
от продолжения битвы. Боги примирились, и каждый удалился в свою
вотчину, чтобы там править. Это еще раз подтверждает, что Балу
и Муту олицетворяли в сознании угаритян хотя и противоположные,
но в то же время объективно существующие, взаимосвязанные и взаимозависимые сферы бытия: жизнь и смерть, плодородие и засуху.
Табличка со сказанием о борьбе Балу с Муту завершается, как
ни странно, прославлением не Балу, но богини Шапашу и искусного
бога Котару-ва-Хасису, верного союзника Балу. Поясняя этот парадоксальный, на первый взгляд, финал, Ю.Б. Циркин пишет: «Шапашу
принимала активное участие в борьбе Балу. Те “обязанности”, которые
были свойственны Балу, невозможно было выполнить без благодетельной помощи солнца. Гроза и дождь, приносящие земле необходимую
для сева и урожая влагу, и солнце воспринимались вместе как единое
божественное благо. И в этом союзе солнце первоначально играло,
по-видимому, первую роль. И только после превращения Балу в главного покровителя Угарита, вероятно, положение сторон поменялось.
Но след прежних представлений мог сохраниться в этом гимне, помещенном в конец всего рассказа об утверждении Балу как царя»
1
.
Особенности ритма, поэтической техники и стиля угаритских поэм
имеют много общего с аккадскими и древнееврейскими (библейскими)
поэтическими текстами. Они написаны тем же тоническим стихом,
требовавшим музыкального сопровождения (таким образом, основой
ритма является не столько ударение, сколько музыкальный такт). Полустишия или трети стихов отделяются цезурами, как в вавилонском
эпосе о Гильгамеше. Очень широко представлен прием семантического и синтаксического параллелизма, в целом очень характерный для
семитоязычной поэзии (в том числе и библейской). Стиль поэм отличает наличие повторяющихся формул, что свойственно фольклорной традиции и в целом является устойчивой чертой эпического стиля. Так,
одной и той же формулой описывается приветствие:
...к ногам Илу склонилась [Анату] и пала,
простерлась ниц и воздала ему почесть…[94]
К ногам Эла она [Ашерат] простерлась и пала,
простерлась ниц и оказала ему почесть
1
Циркин, Ю.Б. Мифы Финикии и Угарита. С. 355–356.
2
Цит. по: Шифман, И.Ш. Угаритско-финикийская литература. С. 134.
2
.
436
Стандартно описание женской красоты, например Машат-Хурай
(см. выше). Очень часто при описании длительного действия используется многократный рефрен, создающий ощущение прерывистости и в
то же время динамики, как, например, в описании битвы Баала и Мота:
Они столкнулись, как верблюды,
Мот силен, Ваал силен.
Они бодались, как быки, –
Мот силен, Ваал силен.
Они кусались, как змеи, –
Мот силен, Ваал силен.
Они столкнулись, как быстроногие кони, –
Мот пал, Ваал пал
1
.
Финикийская культура перешагнула границы «старого» Древнего
мира, и ее развитие продолжалось в 1-м тыс. до н.э. Но словесность
этого времени изучена очень плохо: слишком мало сохранилось текстов. Дошли в основном надгробные и строительные надписи, исторические тексты. Поэтический характер имеет только надпись на саркофаге царя Ахирама из Библа (ок. 1300 г. до н.э.). В ней содержится
проклятие тому, кто нарушит покой гробницы. Надпись из Каратепе
(ок. 720 г. до н.э.) рассказывает о деяниях и победах царя Азитавадда
(от имени царя – как в шумерских и аккадских надписях).
В IV в. до н.э. Ханаан был завоеван Александром Македонским, что
повлекло за собой эллинизацию финикийской культуры (но последняя
в свою очередь также влияла на греческую культуру эпохи эллинизма).
Попытка синтеза двух культур, включения финикийской мифологии
в общеэллинскую систему содержится в труде Филона Библского (I–
II вв. н.э). Книга его дошла в отрывках, и, согласно собственному указанию Филона Библского, он в своей работе опирается на древнюю
ханаанскую систематизацию мифологических представлений, изложенную в сочинении древнего автора Санхунйатона. По преданию,
Санхунйатон жил в Берите во второй половине 2-го тыс. до н.э. и изучил священные книги, приписывавшиеся божественному изобретателю письменности Таавту. Дошли же эти книги, согласно Филону, благодаря храмовой традиции Берита (в частности, записям Гиеромбала –
жреца в храме Йево, бога – покровителя Берита). Как полагает
И.Ш. Шифман, «весьма вероятно, что в финикийском обществе были
в обращении своего рода “священные писания”, которые приписывались мифическому составителю, подобно тому как Пятикнижие при-
2
писывалось Моисею»
. Однако все это остается на уровне предполо-
1
Шифман, И.Ш. Угаритско-финикийская литература. С. 134.
2
Цит. по: Там же. С. 136.
437
жений (да и в историчности Моисея уже не сомневаются большинство
библеистов).
Самая поздняя ветвь финикийской словесности развивается в Карфагене, который был разрушен римлянами во II в. до н.э. в результате
Пунических войн. Карфагеняне занимались морской торговлей, были
искусными мореплавателями, поэтому ведущим жанром карфагенской
литературы была, по-видимому, приключенческая повесть о далеких
морских путешествиях. Известны два таких повествования: «Перипл»
(«Плавание») Гимилькона, рассказывающее о плавании к Британским
островам (оно дошло в изложении римского географа Авиена), и «Перипл» Ганнона – о плавании вдоль западного берега Африки огромной
карфагенской экспедиции и основании колоний (сочинение дошло
в греческим переводе). Как полагают исследователи, основой обоих
«Периплов» были реальные экспедиции Ганнона и Гимилькона между
480 и 450 гг. до н.э. Развита была у карфагенян и историческая проза,
на которую опирались римские историки Юстин в сокращенном варианте «Филипповых историй» Помпея Трога и Саллюстий в «Югуртинской войне». Постепенно финикийская литература вливается в русло
эллинской традиции, карфагенские авторы пишут по-гречески (известно, что автором нескольких сочинений, до нас не дошедших, был знаменитый Ганнибал).
Таким образом, изучение угаритско-финикийской литературы помогает не только прояснить древнейший контекст, в котором формировалась Библия, лучше понять специфику стилистики ее наиболее архаичных пластов, но и увидеть кардинальные изменения, которые претерпела в своей эволюции древнееврейская культура, а также выявить
корни и истоки многих древнегреческих мифологических образов
и сюжетов, проследить влияние культуры восточной античности на западную и наоборот.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Размышляя о загадке духовной жизни человека, выдающийся философ XX в. Мартин Бубер в работе «Я и Ты» (1923) писал: «Дух в его
обнаружении через человека есть ответ человека своему Ты. Человек
пользуется разными языками – языком речи, искусства, действия, дух
же один: ответ являющемуся из тайны и обращающемуся к нам Ты.
Дух есть слово... <…> Дух не в Я, он между Я и Ты. Будет неверным
уподобить Дух крови, что струится в тебе, он – как воздух, которым
ты дышишь. Человек живет в духе, если он может ответить своему Ты.
...Всякий ответ вплетает Ты в мир Оно. В этом – печаль человека и в
этом – его величие. Ибо так среди живущих рождается знание, творчество, образ и образец. Но превратившееся в Оно, застывшее в вещь
среди прочих вещей наделено предназначением и смыслом, согласно
которым оно преображается вновь и вновь»
и предстает как диалог между Я и Ты, как вечное вопрошание, обращенное к Ты, как познание Бога и самопознание. Именно поэтому уходят цивилизации, но не уходят культуры, ибо культура – живой диалог
созданных ею образов и образцов со всем последующим сознанием,
с нашим сегодняшним Я. Великие идеи и образы прошлого говорят через нас, хранятся в нашей прапамяти, даже если мы этого не осознаем.
Но только через знание и созерцание искусства эта связь становится
живой и ощутимой.
Литература – самый синтетический вид искусства – в наибольшей
степени отражает стремление человека ответить на вопросы собственного Ты и на вопрошания Вечного Ты (так М. Бубер определил Бога).
Об этом красноречиво свидетельствует древнейший этап развития
Слова – литературы Древнего Ближнего Востока, начавшие свое развитие в 4-м тыс. до н. э. и продолжавшие его до первых веков новой эры
(при этом некоторые свершили свой срок раньше, передав потомкам
богатейшее наследие). В египетской, шумерской, аккадской, хетто-хурритской, ханаанейско-финикийской, древнееврейской литературах
Ближневосточной культурно-исторической зоны Древнего мира впервые фиксируются на письме, выражаются в поэтическом слове сюжетные архетипы, устойчивые образы и мотивы, которые пройдут через
всю мировую литературу вплоть до наших дней. Именно в этих литературах закладываются основы литературных родов и жанров, без которых немыслимо дальнейшее развитие художественной словесности
(например, героический эпос, религиозная, философская и любовная
лирика, афористика и т. д.).
1
Бубер, М. Два образа веры / М. Бубер. М., 1995. С. 37.
1
. Вся история культуры
439
Однако значение древних культур и литератур Ближнего Востока
не только в открытии литературных родов и жанров, «изобретении»
знаменитых сюжетов. Значение их в том, что они первыми отразили
великие метания и поиски, ошибки и прозрения человеческого духа,
запечатлели парадигмы духовного опыта человечества. И сделали они
это на языке мифа. Через миф человек постигает самое главное о себе,
и поэтому верно парадоксальное утверждение русского мыслителя
С. Булгакова: «Не человек создает миф, но миф высказывается через
1
человека»
. Духовное постижение выражается на языке не сухих абстрактных схем, но конкретно-чувственных образов. Часто за мифом
стояло какое-то вполне конкретное событие или явление, как конкретно существовал царь Урука Гильгамеш, как действительно был поход
ахейцев на Трою или Исход евреев из Египетского рабства. Однако великие мифологемы нельзя свести к их конкретной оболочке. Даже
если они говорят о конкретной истории, они являются метаисторией –
историей поисков духовных смыслов, картиной видения смысла вещей. «Но если миф не есть история,– пишет А. Мень,– его тем не менее нельзя считать вымыслом. Те, кто думает так, повторяя вслед
за Смердяковым: “Про неправду все написано”, доказывают лишь
свою неспособность приподнять пестрый покров сказания, чтобы увидеть его глубинный смысл. Миф греков о Прометее, индийцев о Пуруше, персов о борьбе Ормузда и Аримана – это не просто плоды фантазии, а великие мифы человечества, воплощающие постижение и мудрость народов»
2
. То же – и еще в большей степени – относится и
к библейской мифологии. В древних культурах миф представлял собой
недифференцированное единство религии, искусства, философии, этики, политики. Миф был и является языком сохранения и передачи духовного опыта – особенно миф, воплощенный в прекрасном, будоражащем сознание и воображение, вызывающем эмоциональный отклик
слове.
В центре древних языческих культур (и это подтверждают дошедшие до нас литературные тексты) находится миф об умирающем и воскресающем боге, связанный с обожествлением природного цикла,
с культом плодородия и сексуальности (мифы об Осирисе и Исиде,
Инанне и Думузи, Иштар и Таммузе, Баале Могучем и Анат и т. д.).
Это свидетельствует о еще неполной выделенности Я из природного
пространства, о проекции человеческих и природных отношений в божественную сферу. Отношения человека и Божества в этих мирах
1
Булгаков, С.Н. Свет Невечерний / С.Н. Булгаков. М., 1994. С. 61.
2
Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. / А.В. Мень.
М., 1991. Т. 2. С. 287.
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]