Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
Жизнь человека бренна и коротка, но стоят незыблемо стены Урука.
Быть может, единственный реальный путь достижения бессмертия –
оставить значительный и добрый след на земле. В поэме звучит важная мысль, вложенная в уста Ут-Напишти; быть может, особый смысл
в том, что мы не знаем своей судьбы до конца, что непостижимы боги:
«Они смерть и жизнь определили, // Не поведали смертного часа, //
А поведали: жить живому!» [196].
Качественно новый уровень осмысления одного и того же материала особенно ярко виден при сопоставлении образа Гильгамеша в шумерских сказаниях и в вавилонской поэме. Во-первых, именно в вавилонской версии разрозненные эпизоды героической биографии Гильгамеша связаны в единое, логически стройное и законченное целое. При
этом использованы, по сути, только сказания «Гильгамеш и Страна живых» и «Гильгамеш и Небесный Бык» (однако в прежних рамках осуществлена более детальная и психологически достоверная прорисовка
действий и мотивов). В шумерской поэзии потоп никак не связывается
с Гильгамешем, здесь же рассказ о нем органично вплетен в общую
историю героя. Эпизод с сотворением Энкиду, несомненно, корнями
уходит в шумерскую почву, но само его очеловечивание и приобщение
к цивилизации – это уже плод вавилонской поэзии. Таким же новым
является и мотив побратимства двух героев (это станет устойчивым
архетипом эпоса: достаточно вспомнить Ахилла и Патрокла, Тариэла
и Автандила, Манаса и Алмамбета и т.д.), и мотив скорби по поводу
смерти друга. Нет аналогов в шумерских сказаниях и эпизоду с цветком (растением) вечной молодости.
Во-вторых, сами центральные герои предстают перед нами в вавилонской эпопее совсем другими, нежели в шумерских сказаниях. Они
показаны в становлении и развитии. Особенно это касается Гильгамеша. Шумерский герой изображен полностью зависимым от богов, вавилонский Гильгамеш более обязан себе, своей воле. Он претерпевает
сложную эволюцию, сопровождающуюся своеобразными качественными скачками. Вначале это буйствующий и бездумный богатырь, которого делает другим дружба с Энкиду, а вслед за этим стремление искоренить зло на земле. Следующий духовный скачок герой переживает
после утраты друга: именно после этого все его существо устремлено
к постижению тайны бытия. В конце поэмы перед нами не столько победоносный герой, сколько человек, познавший все глубины жизни, горечь страданий, муки поисков истины.
Столь же сложную эволюцию претерпевает и Энкиду. Из совершенно дикого звероподобного существа (возможно, в трансформации этого образа отразились архаические представления о духах-покровителях или чудесных помощниках в виде животных) он становится
человеком, приобщившимся к цивилизации, а затем, познав радость
351
дружбы и братства, горечь страданий, – подлинно героической личностью.
Все эти сдвиги и нюансы привели к самому главному изменению:
история Гильгамеша приобрела под пером вавилонских поэтов характер развернутой философской притчи о поисках истины и смысла жизни. О ее всеобъемлющем, всечеловеческом характере хорошо написал
С.Н. Крамер: «Проблемы и устремления, о которых идет речь в эпосе,
близки всем народам всех времен. Это потребность в дружбе, восхваление верности, жажда личной славы, страсть к подвигам и приключениям, неистребимый страх перед неизбежной смертью и всепоглощающее стремление к бессмертию. Все эти противоречивые чувства, вечно
тревожащие человеческие сердца, составляют основу сказаний о Гильгамеше, и они придают этой поэме качества, позволившие ей преодолеть границы пространства и времени»
1
.
Лирические жанры
Среди дошедших до нас аккадских памятников большое количество
по своим родовым и жанровым признакам имеет отношение к лирической поэзии. Это в основном те же жанры, которые представлены и в
шумерской литературе: гимны различным богам, покаянные молитвыпсалмы, заклинания, любовные песни (часто в форме диалога-спора).
Особенно большую группу лирических произведений составляют
гимны богам (многие из них называются заклинаниями, например,
«Заклинание Солнца»; по первой строке – «Шамаш, когда ты восходишь...») – Ану, Энлилю, Сину, Шамашу, Иштар и др. Они отличаются
особой красочностью и торжественностью, усиленным вниманием
к звучанию слова. Вавилонские гимны богам обнаруживают тенденцию к более личному характеру общения человека и божества, в большей степени, нежели шумерские, выражают личные чувства и настроения человека. Обращаясь к божеству, человек может говорить о своих
страданиях, выражать свои чаяния и надежды. Такова, например, «Молитва поднятия рук перед Иштар» (так обозначен текст в последней
строке перед непосредственным руководством к действию: «Установить перед ликом Иштар курильницу с благовонным кипарисом, излить жертвенное пиво и трижды совершить поднятие рук»), или «Заклинание-молитва к Иштар» («Хорошо молиться тебе...»):
Хорошо молиться тебе, как легко ты слышишь!
Видеть тебя – благо, воля твоя – светоч!
1
Крамер, С.Н. История начинается в Шумере / С.Н. Крамер. М., 1991. С. 188.
352
Помилуй меня, Иштар, надели долей!
Ласково взгляни, прими молитвы!
Выбери путь, укажи дорогу!
Лики твои я познал – одари благодатью!
Ярмо твое я влачил – заслужу ли отдых?
Велений твоих жду – будь милосердна!
(Здесь и далее перевод В. Афанасьевой) [273]
Такие гимны-молитвы выражали уже не столько коллективные эмоции, сколько личные чувства человека, предназначались для индивидуального обращения к божеству. Именно поэтому за ними закрепилось
условное название «покаянные псалмы» (некое отдаленное преддверие
библейских псалмов – не по духу, но по стилистике). Подобный «покаянный псалом» входит составной частью в еще одно «Заклинание-молитву к Иштар» («Тебе – мольбы мои, владык владычица, богинь богиня!..»), соединяясь с гимном в честь Иштар (прежде всего как богини
войны и раздоров) и собственно заклинанием. Текст открывается славословием Иштар как «созывающей на битвы», но одновременно
и «заступнице людской»; при этом напоминание о том, что богиня предала друга (Думузи-Таммуза), ничуть не мешает воспринимать ее как
олицетворение справедливости:
Тебе – мольбы мои, владык владычица, богинь богиня!
Иштар, ты царишь полновластно, ты заступница людская!
Ирнини, владычица обрядов, ты величайшая меж Игигов!
Ты могучая, ты державная, имя твое – надо всеми!
Ты земли и неба светоч, ты дщерь отважная Сина!
Ты – вручающая оружье, ты – созывающая на битву!
...Ты – воплей звезда! Ты – раздор среди братьев дружных!
Ты – предавшая друга
Подруга, владычица распри, ты ровняешь горы!
Облаченная битвой, Гушеа, ты опутана страхом!
Ты в судебных делах безупречна, ты скрижали земли и неба!
Тебе внимают шатры и храмы, дворцы и кумирни! [267]
Череда славословий сменяется личностными интонациями: от своего имени молящийся поверяет богине свои страдания, призывает
ее смилостивиться над ним, помочь ему в его бедах:
Я кличу тебя, изнуренный, усталый, измученный раб твой!
Узри меня, госпожа моя, прими молитвы!
Смилуйся! Прикажи – печень твоя да смягчится!
Смилуйся над слабым телом моим, полным тревог и печали!
353
Смилуйся над скорбным сердцем моим,
полным слез и рыданий!
…Обрати же ко мне зеницы свои благие!
Истинно глянь своим ликом пресветлым!
Сними злые чары с моего тела, свет твой сияющий да увижу!
Доколе, владычица, клеветать на меня злоречивым?
Во лжи и неправде задумывать оговоры?
Доколе гонитель, хулитель мой будет глумиться?
…Я ослабел, а ничтожные стали сильны!
Я мечусь, как волна, гонимая злобным ветром!
Мое сердце трепещет и хлопает крыльями,
как небесная птица!
Я воплю, словно горлица, денно и нощно!
Я весь пылаю, я плачу горько! [270]
В этом «покаянном псалме» явственно звучат мотивы теодицеи,
ибо человек не понимает, почему от него отвернулись его богзаступник и богиня-заступница (личные божества, ходатайствующие
за человека перед лицом великих богов), почему он несправедливо
терпит бедствия, страдания и унижения, хотя ревностно служил богам:
«Наравне с нечестивцем, богов не чтящим, меня ниспровергли! // Навели лихорадку, недуг головы, разоренья, утраты! // <…> Отвратил
от меня взоры мой бог, обратил их к другому! // Рассеян мой род и развеян мой кров!» [270]. Обращаясь к Иштар, лирический герой высказывает страстную надежду на восстановление справедливости и прощение его вины, не известной ему самому:
На тебя, госпожа, уповаю, к тебе обращаю слух мой!
Тебя молю – распутай узы!
Сними с меня прегрешенья и узы!
Отпусти вину, прими молитвы!
Сними вериги, дай свободу!
Выпрями путь мой, и вместе с людьми
светло и бодро на стогны выйду!
Прикажи – и по твоему слову злой бог станет бодрым!
Богиня, что гневалась, ко мне вернется!
Темный, чадящий очаг озарится!
Погасший факел мой да вспыхнет! [271]
Подобные молитвы, безусловно, предваряют стилистику библейских псалмов, хотя последние не столько взывают о восстановлении
справедливости «сверху», божественным путем, сколько призывают
Бога как великую духовную опору в страданиях, как силу, помогающую духовно преобразиться, осознать свою вину, стать на путь добрых дел и тем самым изменить свою судьбу (в вавилонских «покаянных псалмах» этическое начало все еще слабо выражено).
354
Один из вавилонских «покаянных псалмов» – «Молитва к ночным
1
богам» («Уснули князья...»)
– содержит удивительно пластичное описание ночи, всеобщего умиротворения, звездного неба с яркими южными созвездиями (их названия не совсем совпадают с современными,
также пришедшими от вавилонян, а к ним – от шумеров):
Уснули князья, простерты мужи, день завершен;
Шумливые люди утихли, раскрытые замкнуты двери,
Боги мира, богини мира,
Шамаш, Син, Адад и Иштар, –
Ушли они почивать в небесах;
И не судят больше суда, не решают больше раздоров,
Созидается ночь, дворец опустел, затихли чертоги,
Город улегся, Нергал кричит,
И просящий суда исполняется сном;
Защитник правых, отец бездомных,
Шамаш вошел в свой спальный покой.
Великие боги ночные,
Пламенный Гибиль, могучий Эрра,
Лук и Ярмо, Крестовина
Колесница, Коза, Овен и Змея, –
Ныне восходят.
В учрежденном гаданье, в приносимом ягненке
Правду мне объявите!
____________________________________
Двадцать четыре строки: посвящение ночи.
2
, Дракон,
(Перевод В. Шилейко) [255–256]
Очень распространены были в вавилонской поэзии заклинания
от различных болезней, построенные по аналогии с шумерскими
«Энки – Ассалухи» («Эйа – Мардук»). Несмотря на чисто утилитарный характер этих произведений, многие из них очень поэтичны: в них
используется сложная метафорика для передачи состояния больного
человека. Так, в одном из заклинаний описание болезни приобретает
характер некоей общемировой катастрофы: скорбь набрасывает сеть
над больным человеком и одновременно над всем миром:
Скорбь, как воды речные, устремляется долу,
Как трава полевая, вырастает тоска,
Посреди океана, на широком просторе.
1
Текст дошел в копии эллинистического периода и хранится в Эрмитаже в Петербурге. Впервые опубликован В. К. Шилейко под названием «Молитва к ночным богам»
(см.: Известия РАИМК. III. Пг., 1921).
2
Название «Крестовина» дал редактор перевода И.М. Дьяконов; в переводе
В.К. Шилейко ошибочно – «Распятье».
355
Скорбь, подобно одежде, покрывает живых;
Прогоняет китов в глубину океана,
В ней пылает огонь, поражающий рыб;
В небесах ее сеть высоко распростерта,
Птиц небесных она угоняет, как вихрь...
(Перевод В. Шилейко) [263]
В заклинании против детского плача до нас дошла одна из древней-
1
ших колыбельных песен («Житель потемок, прочь из потемок...»
),
в заклинании против зубной боли («Когда Ану сотворил небо...») –
картина сотворения мира, чтобы последовательно объяснить происхождение «зубного червя», «поселившегося» в челюсти.
Целый сборник заклинаний («Книга заклинаний»), дошедший
от вавилонян, состоит из шумерских плачей Инанны по Думузи, переведенных на аккадский язык (в аккадском варианте, естественно, фигу-
2
рируют Иштар и Таммуз)
. На русский язык два фрагмента из этого
сборника перевел В.К. Шилейко под названием «Вышла она на про-
3
стор...»
. Как предполагают исследователи, тексты представляют собой
запись мистериального действа, в котором чередовались хоровые
и сольные партии. Вся метафорика подобных произведений подчинена
выражению скорби по ушедшему в подземное царство Думузи-Таммуза и увядающей с ним природы, оплакиванию его как царственного жениха, покинувшего небесную невесту-супругу – Инанну-Иштар:
Вышла она на простор, припала к супругу,
Вышла Иштар на простор, припала к супругу:
Горе, витязь Владычицы чар,
Горе, жених мой, супруг мой,
Горе, дитя Нингишзиды!
Горе, строитель сетей,
Горе, жалостный дружка невестин,
Горе, праведник, лик опустивший!
Горе, оплаканный мой,
Горе, чадо Небесного Змея,
Горе, брат Гештинанны родимый!
1
Текст хранится в Эрмитаже в Петербурге; впервые был переведен на русский язык
В.К. Шилейко (см.: Доклады Академии Наук СССР. Серия В. 1929).
2
Первые издания см.: Zimmern, H. Sumerische Tammuzlieder / H. Zimmern // Berichte
über die Verhandlungen der Königlichen Sächischen Gesellschaft der Wissenschaften zu
Leipzig («Philologisch-histirische Klasse», 59). Leipzig, 1907. Bd. IV; Langdon, S. Sumerian
and Babylonian Psalms / S. Langdon. Paris, 1909.
3
Шилейко, В.К. Из поэзии Вавилона. М.; Л., 1924. Кн. IV. С. 21–23.
356
Пастырь, царевич Таммуз, жених Иштар,
Государь преисподней, владыка могилы!
Не испил тамариск в вертограде воды,
Не дала его купа на воле цвета;
У пруда не наплакалась ива,
С корнем вырвана ива!
(Перевод В. Шилейко) [257–258]
Среди древнейших аккадских текстов обнаружены любовные заклинания. Так, одно из них – «Эа Любимца любит...» – сохранилось
на табличке, найденной при раскопках в городе Киш, и датируется
примерно 2200 г. до н.э. Как предполагает исследователь и переводчик
текста И. Клочков, эта табличка могла быть «пособием» для жреца-заклинателя, но более вероятно то, что она создавалась как «школьный
текст» для изучения подобных произведений, как их образец
1
. Как
«Любимец» в переводе передано имя аккадского божества (демона)
любовной страсти – Ир’емума, считавшегося сыном Иштар, что сближает его и по функциям, и по происхождению с греческим Эротом
(римским Амуром), сыном Афродиты (Венеры). И. Клочков полагает,
что «Ир’емума-Любимца можно воспринимать и как олицетворение
женской прелести и притягательности»
2
. Исследователь указывает также, что «Б.Р. Форстер переводит слово (Ир’емум. – Г.С.) как “любовные чары” (love charm), что не исключает значений “любовное колдовство”, “любовное заклинание”»
3
.
Главная задача заклинания – заставить некую молодую особу откликнуться на любовное желание человека, обратившегося к колдунузаклинателю. Речь идет о плотской любви, и вся метафорика текста
прозрачно намекает на это: «Я схватил твой рот влажный, // Я схватил
пестроцветные // Твои очи, // Я схватил твое лоно сырое» (здесь и да-
лее перевод И. Клочкова [213]). Некое любовное магическое действо
(или предполагаемое любовное соитие) происходит в саду, где девы,
посланные Ир’емумом, собирают благовонную смолу фисташковых
(мастиксовых) деревьев. Этот же сад, как и срубленный (обломанный)
тополь, символизируют телесные прелести возлюбленной и утраченное девичество: «Я забрался в сад // Сина, // Срубил я тополь // В его
день (урочный)» [213]. Это заставляет вспомнить библейскую Песнь
Песней, в которой чувственная прелесть героини также уподоблена
саду с сочными плодами, благовониями и цветами: «Замкнутый сад –
1
См.: Клочков, И. Комментарии / И. Клочков // Когда Ану сотворил небо. С. 383.
2
Там же. С. 384.
3
Там же.
357
сестра моя, невеста, // Замкнутый сад, запечатанный источник! // Твои
заросли – гранатовая роща с сочными плодами, // С хною и нардом!»;
«Ветер, повей на мой сад, // пусть разольются его благовонья! // –
Пусть войдет мой милый в свой сад, // пусть поест его сочных плодов! // – Вошел я в сад мой, сестра моя, невеста, // собрал моей мирры
с бальзамом...»; «Мой милый в свой сад спустился, // ко грядам благовоний, // Побродить среди сада // и нарвать себе лилий...» (Песн 4:12–
1
13, 16; 5:1; 6:2; перевод И. Дьяконова
; ср. также Песн 6:11; 8:11–12).
Сходная метафорика обнаруживается и в любовном заклинании
«Эйа Ир’емума любит...» (ок. 2200 г. до н.э.):
…Я запрыгнул в сад, озаренный Луною,
Тополевую ветку обломил я в час заветный:
Обернись ко мне, дева, говори со мною,
Как пастух оборачивается к стаду,
Как коза к козленку, овца к ягненку,
Как ослица к своему осленку;
Скажешь ты: «Его руки – мой подарок,
Умащенье и страсть – его губы,
Кружка елея в его длани,
На плече его – кружка кедрового сока!»
(Перевод И. Дьяконова) [211]
В вавилонской поэзии в отличие от шумерской появилась светская
любовная лирика. Названия многих любовных песен (первые строки
этих песен) дошли до нас только в списках-каталогах, но даже по этим
названиям мы можем судить о характере стихотворений, их тематической и стилистической близости библейской Песни Песней: «О, любимый, светает, приди!»; «Я не спала всю ночь, любимый, ожидая тебя!»;
«Твоя любовь, господин мой, – благоухание кедра!» и т.д. Одно из стихотворений о любви – «Оставь попреки!..» – представляет собой маленький диалог, рисующий ссору влюбленных, как всегда, кончающуюся примирением. Он напоминает шумерские диалоги в форме спора
Инанны и Думузи, однако здесь действуют вполне реальные люди
и интонации их живы и естественны:
«Оставь попреки!
Не много ль споров?
Слово есть слово!
Я не меняю моих решений!
Покорный женщине
Пожинает бурю!
1
Поэзия и проза Древнего Востока. С. 631–632, 634.
358
Кто не грозен,
Тот не мужчина!»
<…>
«Я ищу твоего вожделения!
Господин мой, я жду любови!
[.................................................]
Я говорю с тобой денно и нощно!»
«Возвращаюсь и возвращаюсь!
Третий раз тебе повторяю:
Не надейся, что я изменю решенье!
Постой у окошка,
Полови мои ласки!»
(Перевод В. Афанасьевой) [221, 223–224]
Здесь использован очень короткий размер, позволяющий создать впечатление живой разговорной речи. Очень силен лирический элемент и в
некоторых текстах, входящих в группу дидактических сочинений.
Дидактика, афористика, исторические надписи
Как в Египте и Шумере, в Вавилонии особым почтением пользовались дидактические и афористические сочинения, прямо продолжавшие традиции текстов Эдубы. Многие тексты просто переводились
с шумерского на аккадский, как, например, знаменитый сборник афоризмов, приписываемый Шуруппаку («Поучения Шуруппака»).
Особое осмысление в вавилонской литературе вслед за шумерской
получила проблема теодицеи
социальных невзгод. Произведения такого рода ставили своей целью
дать человеку определенную модель поведения в той или иной трудной ситуации и, вероятно, создавались в шумеро-аккадской Эдубе.
Кроме того, на произведения, ставящие проблему теодицеи, оказывала
влияние лирика «покаянных псалмов», писем-жалоб богам. Вероятно,
1
Термин «теодицея» состоит из двух греческих корней – theos – «бог» и dike –
«справедливость» – и тем самым несет в себе вопрос о справедливости Бога (богов);
впервые введен немецким мыслителем и ученым Г.В. Лейбницем в его трактате на
французском языке «Опыты теодицеи о благости Бога, свободе человека и причине зла»
(1710). Проблема теодицеи связана со стремлением понять причину существования зла
в мире и особенно самого иррационального зла – страданий праведных и невинных, а
также с попыткой совместить знание явной несправедливости мира, неправедности социального бытия с представлением о благости богов, блюдущих справедливость (в языческих культурах), и о Боге как воплощенной Справедливости, о Божественном управлении миром – Промысле Божьем (в мире монотеизма). О различных исторических и
культурных типах теодицеи см.: Аверинцев, С.С. Теодицея / С.С. Аверинцев // София –
Логос: Словарь / С.С. Аверинцев. Киев, 2000. С. 172–176.
1
(богооправдания), страданий невинных,
359
под прямым влиянием шумерского сюжета о Невинном страдальце
возникли два сходных произведения и в литературе вавилонской. Это
«Старовавилонская поэма о Невинном страдальце» (по первой строке – «Муж со стенаньем своему богу плачется...»; дошел единственный
список XVII в. до н.э., плохо сохранившийся). Весьма показательно начало текста, рисующее предельные страдания человека:
Муж со стенаньем своему богу плачется,
Молится постоянно, просит его неотступно.
Разум его пылает, мучительно наказанье,
И от страданий дух мутится;
Ослаб он, пал на колени, поник, склонился.
Многи его наказанья – вот он приблизился, плача,
Кричит, как осленок, от ослов отделенный,
К богу свой вопль возносит;
Как у быка – его рот, как у плакальщиц – завыванья.
(Здесь и далее перевод И. Клочкова) [249]
К сожалению, именно та часть клинописной таблички, где записаны жалобы Невинного страдальца, очень повреждена. Тем не менее
из с трудом восстановленных исследователями строк понятно, что герой настаивает на своей невиновности: «...прегрешенья, что сделал –
не знаю. // ...Не поносил я брата пред братом, // Друга пред другом его
не хулил я» [249]. Произведение имеет весьма утешительный финал.
Бог констатирует, что герой действительно не творил зла, и обещает
восстановить его здоровье, подчеркивая, что он не хотел его гибели,
и повелевая не забывать своего бога и совершать милосердные дела.
Показательно, что бог так и не объясняет человеку (а тот и не спрашивает), за что же он был наказан, почему страдал.
Более поздняя «Средневавилонская поэма о Невинном страдальце»
(по первой строке – «Владыку мудрости
2
хочу я восславить...»;
1
ок. XV–XII вв. до н.э.) достаточно сильно отличается от предыдущей.
В ней хорошо сохранились развернутые жалобы Страдальца (здесь известно его имя – Шубши-мешре-Шаккан
3
), который в начале произведения описывает свои социальные несчастья (он потерял богатство,
социальное положение, доверие царя и сограждан, живет в безвестности, презираемый всеми, хотя и не знает за что), а затем переходит
к жалобам на страшные физические страдания, описание которых,
весьма экспрессивное и подчас натуралистическое, достаточно сильно
перекликается с жалобами страдающего Иова:
1
См.: Lambert, W. G. Babylonian Wisdom Literature / W.G. Lambert. Oxford, 1960.
2
«Владыка мудрости» – бог-покровитель Вавилона Мардук.
3
См.: Афанасьева, В.К. Комментарии // Когда Ану сотворил небо. С. 406.
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]