Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
Таким образом, по сравнению с шумерским «Сказанием о Зиусу-
дре» очевидно, насколько творчески вавилонские поэты переработали
древний сюжет. Во-первых, вавилонская поэма отличается большей
убедительностью мотивировок; во-вторых – большим психологизмом,
особенно в изображении переживаний Атрахасиса; в-третьих – более
детальным описанием подготовки богов и героя к потопу и более красочным описанием самого потопа; в-четвертых – большим акцентированием вины богов в бедствии; в-пятых – искусным соединением сюжета о потопе с рассказом о сотворении людей и о других бедствиях
человеческого рода.
В «Эпосе о Гильгамеше» описание потопа также искусно вмонтировано в более обширное повествование и подчинено общему философскому замыслу: поискам героем смысла жизни и бессмертия. Сказание о потопе записано на XI табличке поэмы и вложено в уста непосредственного участника событий, пережившего потоп, – Ут-Напишти
(букв. «нашел дыхание»; это имя – аккадский эквивалент шумерского
имени Зиусудра – «нашедший жизнь долгих дней»). Действие происходит (в отличие от «Сказания об Атрахасисе») в городе Шуруппак (Шуриппак) на берегу Евфрата – там же, где жил «шумерский Ной». Вероятно, шумерская версия оказала самое прямое воздействие на автора
или окончательного редактора ниневийской версии «Эпоса о Гильгамеше». И.М. Дьяконов, однако, полагает, что этот редактор вставил
в поэму рассказ из «Сказания об Атрахасисе», но в сильном сокращении. «Он сделал текст лаконичнее, а вложив его в уста героя в виде
прямой речи, придал ему большую эмоциональность»
1
. Здесь в большей степени акцентируется случайность спасения героя, вовремя оказавшегося за стеной какой-то хижины и услышавшего голос Эйи, который клялся вместе с богами в совете и поэтому может открыть тайну
только «хижине» и «стенке», надеясь, что стена имеет уши, что за нею
находится человек:
Хижина, хижина! Стенка, стенка!
Слушай, хижина! Стенка, запомни!
Шуриппакиец, сын Убар-Туту,
Снеси жилище, построй корабль,
Покинь изобилье, заботься о жизни,
Богатство презри, спасай свою душу!
На свой корабль погрузи все живое.
(Здесь и далее перевод И. Дьяконова) [197]
Как и в «Сказании об Атрахасисе», герой мотивирует необходимость своего отплытия из Шуриппака тем, что его ненавидит Энлиль
(Эллиль) за преданность Эйе: «Я знаю, Эллиль меня ненавидит, – //
1
Дьяконов, И.М. Комментарии / И.М. Дьяконов // Когда Ану сотворил небо. С. 378.
331
Не буду я больше жить в вашем граде, // От почвы Эллиля стопы отвращу я. // Спущусь к Океану, к владыке Эйе!» [197]. Согражднам
же Ут-Напишти обещает, что Эйя (или Эллиль) над ними «дождь прольет... обильно», что звучит трагически-двусмысленно. Точно так же,
как Атрахасису, жители города помогают Ут-Напишти возводить четырехугольное судно, параметры которого точно указаны именно в «Эпосе о Гильгамеше»: каждая сторона его равна примено 60 м, высота
бортов – также 60 м, а площадь – около трети гектара (параметры Ноева ковчега в Библии иные). Подробнее, нежели в «Сказании об Атрахасисе», описаны приготовления Ут-Напишти и все, что он берет на корабль. О сроке начала потопа его предупреждает бог солнца Шамаш,
не упоминающийся в предыдущей версии, но зато фигурирующий
в шумерской поэме (естественно, как Уту). Само же описание потопа
весьма сходно в обеих вавилонских версиях, но в «Эпосе о Гильгамеше» оно вложено в уста очевидца, что, безусловно, усиливает его эмоциональное воздействие:
Едва занялось сияние утра,
С основанья небес встала черная туча,
Адду гремит в ее середине,
Шуллат и Ханиш идут перед нею,
Идут гонцы горой и равниной.
Эрагаль вырывает жерди плотины,
Идет Нинурта, гать прорывает,
Зажгли маяки Ануннаки,
Их сияньем они тревожат землю.
Из-за Адду цепенеет небо,
Что было светлым,– во тьму обратилось,
Вся земля, как горшок, раскололась. [199]
Здесь также боги цепенеют от ужаса, видя столь страшное бедствие: «Боги потопа устрашились, // Поднялись, удалились на небо
Ану, // Прижались, как псы, растянулись снаружи» [199]. Первой не
выдерживает Иштар, которая начинает плач о погибающем человечестве, ведь она отвечает за рождение людей, а вынуждена наблюдать их
гибель:
Иштар кричит, как в муках родов,
Госпожа богов, чей прекрасен голос:
«Пусть бы тот день обратился в глину,
Раз в совете богов я решила злое,
Как в совете богов я решила злое,
На гибель людей моих войну объявила?
Для того ли рожаю я сама человеков,
Чтоб, как рыбий народ, наполняли море!» [199–200]
332
Вслед за Иштар начинают плакать и другие боги. Потоп бушует
шесть дней, семь ночей и стихает в начале седьмого дня. С большой
эмоциональной силой в поэме выражено страшное потрясение, испытанное человеком при взгляде на погибший мир и от сознания своего
бесконечного одиночества:
Я открыл отдушину – свет упал на лицо мне,
Я взглянул на море – тишь настала,
И все человечество стало глиной!
Плоской, как крыша, сделалась равнина.
Я пал на колени, сел и плачу,
По лицу моему побежали слезы. [200]
Чтобы определить, насколько спали воды потопа, Ут-Напишти выпускает трех птиц – голубя, ласточку и ворона, который «спад воды
увидел, // Не вернулся: каркает, ест и гадит» [201] (многие детали совпадают здесь с библейским рассказом: точно так же патриарх Ной будет троекратно выпускать птиц – но в другом порядке – из Ковчега).
Ут-Напишти приносит жертву богам, и они слетаются на дым воскурений. Боги решают не подпускать к жертве главного виновника потопа – Эллиля. Богиня-матерь (в оригинале – Дингирмах, одно из шумер-
ских именований богини-матери, идентичной Мами-Нинту) говорит:
«К жертве все боги пусть подходят, // Эллиль к этой жертве пусть
не подходит, // Ибо он, не размыслив, потоп устроил // И моих человеков обрек истребленью!» [201]. Эллиль же страшно разъярен, узнав,
что какой-то человек спасся: «Увидев корабль, разъярился Эллиль, //
Исполнился гневом на богов Игигов: // “Какая это душа спаслася? //
Ни один человек не должен был выжить!”» [201]. Но мудрый Эйа урезонивает Эллиля: «Ты – герой, мудрец меж богами! // Как же, как,
не размыслив, потоп ты устроил?» [202]. Пристыженный Эллиль благословляет Ут-Напишти и его жену и решает даровать им вечную
жизнь: «Доселе Утнапишти был человеком, // Отныне ж Утнапишти
нам, богам, подобен, // Пусть живет Утнапишти при устье рек, в отдаленье!» [202–203].
Таким образом, вавилонские обработки сюжета о потопе весьма
оригинальны, несмотря на то, что они опираются на шумерский источник. В них совершенно очевидно углубляются психологическая, описательная и динамическая линии. Вместе с тем есть нечто общее, что
связывает все три языческие версии и кардинально отличает их от библейского сказания о потопе: в них отсутствует сколько-нибудь серьезная мотивировка жестокого решения богов, в то время как в Библии
акцентируется, что потоп – наказание человечеству за грехи после
многократных попыток Бога дать ему шанс исправиться; хотя отчасти
333
дается понять, что спасаются люди мудрые и праведные (особенно
в поэме об Атрахасисе), спасение выглядит достаточно случайным
и четко не мотивируется праведностью, равно как и гибель остальных – греховностью; хотя Энки (Эйа) и дружествен по отношению
к человечеству, он не в силах предотвратить катастрофу, которая
во всех языческих версиях осмысливается как «недомыслие» богов,
особенно Энлиля (Эллиля), как резуьтат его капризной и непредсказуемой жестокости.
Героический эпос
Пожалуй, самым ценным в вавилонском литературном наследии являются эпические героические сказания, и в особенности знаменитый
«Эпос о Гильгамеше» («О все видавшем...») – первая настоящая героическая эпопея в истории мировой литературы. Именно вавилоняне выстроили разрозненные шумерские сказания, повествующие о подвигах
Гильгамеша, в единый стройный разветвленный сюжет, дополнили его
новыми эпизодами и придали ему философский смысл.
Вместе с тем по сравнению с шумерскими героическими сказаниями в целом в вавилонских большее количество сюжетов связано с подвигами бога-героя, а не смертного. Так, характер героико-эпический
имеет в «Энума элиш» образ верховного бога Мардука, сражающего
чудовище Тиамат. Среди сюжетов подобного рода – рассказ о том, как
бог Лугальбанда отнял у птицы Анзу (Анзуда) таблицы судеб, похищенные ею у Энлиля; поэма о борьбе бога Тишпака с чудовищем –
ожившим рисунком Энлиля.
Среди вавилонских эпических поэм только четыре связаны с подвигами смертных героев – уже упоминавшегося Атрахасиса, Гильгамеша,
Адапы и Этаны. При этом сказания об Адапе и Этане также опирают ся
на не дошедшие до нас шумерские сюжеты из героических циклов городов Эреду и Киш. «Поэма об Адапе» датируется XIV в. до н.э. В ней
рассказывается о том, как в городе Эреду жил премудрый и смелый
Адапа – сын Эйи, мудрец, хлебопек, а также рыбак, снабжающий рыбой родной город и святилище своего отца. Однажды налетевший Южный ветер опрокинул лодку Адапы, и тогда в ярости герой обламывает
ветру крылья, так что тот семь дней не может летать. За это Адапу требует к себе разгневанный Ану, чтобы наказать его. Эйа советует Адапе
отправиться к Ану в траурных одеждах и не прикасаться к угощению,
которое предложит ему Ану. Траурные одежды нужны, чтобы задобрить богов, стоящих на страже у небесных врат, – Думузи и Гишзиду
(следует напомнить, что в шумерской мифологии это боги, пребываю-
334
щие в подземном мире или уходящие в него на долгий срок). Когда
Адапа предстанет перед стражами небес, они спросят его о причинах
траура. И тогда герой должен ответить, что он скорбит по ушедшим
Думузи и Гишзиде. Так и случается. Растроганные боги задабривают
Ану, и тот решает даровать Адапе бессмертие – предлагает ему отведать «пищу жизни» и «воду жизни». Однако, помня наказ своего отца,
Адапа отказывается от угощения. Удивленный Ану спрашивает, по
чьему указанию он действует, и слышит ответ: «Так приказал мне отец
мой, Эйа». Тогда разгневанный Ану приказывает сбросить Адапу на
землю. Так в результате недоразумения герой лишается бессмертия
(один из распространенных архетипов в мировой литературе).
В.К. Афанасьева считает, что вавилонская поэма является переработкой основной версии, где герой умирал (тогда становится понятным присутствие Думузи и Гишзиды и поведение Адапы, который
не ест, не пьет, облачается в чистую одежду и умащается елеем, т.е. ис-
1
полняет предсмертный ритуал)
. Как полагает исследовательница, «роль
Ану в первоначальном варианте сказания могла заключаться в том,
что, умилостивленный Адапой, он отменял смертный приговор. Если
это так, то редактор вавилонского текста не только меняет композицию
сказания, но и заставляет Ану вновь лишить героя бессмертия – мотив,
2
чрезвычайно популярный именно в вавилонской литературе»
.
«Поэма об Этане» содержит древний мотив дружбы человека и спасенного им благодарного животного, в частности – орла (ср. шумерское сказание о Лугальбанде и орле Анзуде). Несомненно, и сюжет
об Этане восходит к шумерской поэзии. «Царский список» упоминает
Этану как двенадцатого правителя династии Киша, правившей после
потопа (о нем говорится, что он – «пастырь, который поднимался
на небо и устроил все страны»). Мотив дружбы человека и орла дополняется мотивом полета на небо. Кроме того, поэма содержит сюжет
о дружбе змеи и орла и о вражде между ними (вероятно, автор использовал первоначально самостоятельное мифологическое сказание).
Правитель Киша Этана отправляется искать «камень родов», или
«камень рождения» (предположительно, это связано с тем, что его
жена не может разродиться, но некоторые исследователи полагают, что
причина поисков – в бесплодии самого Этаны, другая же видят в этом
намек на неурожай, от которого должен избавить магический камень).
Тем временем разворачивается история орла и змеи: орел предлагает
змее свою дружбу, и животные клянутся в верности перед лицом бога
солнца Шамаша. Какое-то время они свято блюдут свою клятву:
1
См.: Афанасьева, В.К. Литература Древнего Двуречья. С. 107.
2
Там же.
335
День за днем повседневно блюдут они клятву:
Онагра ль, тура орел изловит –
Ест змея до отвала и едят <ее> дети.
Газель, оленя змея изловит –
Ест орел до отвала и едят <его> дети…
(Здесь и далее перевод В. Шилейко)
1
Однако, когда детеныши змеи и орла подросли, орел задумал
злое – решил пожрать детей друга. При этом он открывает свое желание орлятам, и один из них пытается вразумить отца, напоминая о
каре Шамаша, наказывающего тех, кто нарушил клятву, поступил несправедливо:
Маленький птенчик, весьма разумный,
К отцу-орлу обращает слово:
«Не ешь, отец мой, сети Шамаша тебя покроют.
Переступивших стези Шамаша,
Шамаш карает жестокою дланью»
2
.
Однако эти слова не вразумили орла, и он сожрал детенышей змеи:
«Не слыхал он, не выслушал слов малютки, // Пожрал, спустившись,
3
детей змеиных...»
Змея взывает к Шамашу, моля его о справедливом
возмездии. Бог советует змее устроить ловушку орлу в туше быка.
Змея убила огромного дикого быка (бизона) и спряталась в его туше.
Тем временем птицы слетелись на угощение, в их числе и орел, хотя
разумный птенец предупреждает его о возможной мести змеи. Однако
орел не смог преодолеть искушения:
...Он не слушал, не выслушал слов малютки,
Он спустился, уселся на туше бизоньей.
Клюнет мясо орел, кругом оглядится,
Снова клюнет он мясо, кругом оглядится,
Пробирается к брюху, глядит в утробу.
А как вошел он в утробу –
Ухватила змея его за крылья...
4
Как ни умоляет орел змею о пощаде, она жестоко мстит ему: «И она
ему крылья, перья, пух общипала, // Истерзала его и бросила в яму, //
Чтобы умер он жадной и голодной смертью»
1
Цит. по: Афанасьева, В.К. Литература Древнего Двуречья. С. 107.
2
Там же.
3
Там же.
4
Там же.
5
Там же.
5
.
336
В поэме из-за поврежденности текста не совсем понятно, как связывается история о змее и орле с историей Этаны, но из уцелевших
фрагментов ясно, что Этана (возможно, по приказу Шамаша) спасает
полумертвого орла и выхаживает его. В знак благодарности орел предлагает герою подняться с ним на небо, к Ану, чтобы получить «камень
родов». Устроившись на груди орла и ухватившись руками за его крылья,
Этана возносится все выше и выше, и все меньше и меньше становится земля под ним (все изображенное словно бы действительно увидено
древним поэтом с высоты птичьего полета):
И вверх на одну версту поднявшись,
Орел говорит ему, Этане:
«Взгляни, мой друг, каков мир ты видишь?
Разгляди море по сторонам Экура!»
«Холмом земля стала, море – потоком!»
И вверх на вторую версту поднявшись,
Орел говорит ему, Этане:
«Взгляни, мой друг, каков мир ты видишь?»
«Малой рощицею земля стала».
И вверх на третью версту поднявшись,
Орел говорит ему, Этане:
«Взгляни, мой друг, каков мир ты видишь?»
«Земля арыком садовника стала!»
И они долетели до неба Ану.
Перед престолом Ану, Энлиля и Эа,
Орел и Этана пред ними склонились.
1
Первоначально ученые предполагали, что Этана трагически погиб,
сброшенный на землю вместе с орлом (ср. греческий сюжет о Беллерофонте и Пегасе). Однако обнаруженный в середине ХХ в. финал поэмы подтвердил, что все заканчивается благополучно: получив «камень родов», герой возвращается в родной Киш. Исследователь
И.Г. Левин, сопоставив вавилонское сказание с другими фольклорными и литературными сюжетами о дружбе человека и орла и полетах на
орле, предположил, что в трансформированном виде «Поэма об Этане» содержит рассказ о путешествии в потусторонний мир в поисках
2
духа-покровителя
.
Самым знаменитым произведением вавилонской – и всей клинописной – литературы по праву считается знаменитый «Эпос о Гильгамеше», фрагменты которого впервые были обнаружены в библиотеке
1
Цит. по: Афанасьева, В.К. Литература Древнего Двуречья. С. 108.
2
См.: Левин, И.Г. Этана. Шумеро-аккадское предание: Источниковедческое исследо-
вание / И.Г. Левин. Л., 1967.
337
Ашшурбанапала1. Первую попытку перевода поэмы на русский язык
предпринял В.К. Шилейко (его перевод до сих пор не опубликован;
именно по нему выполнил свой поэтический парафраз Н.С. Гумилев).
Однако первый филологически точный перевод «Эпоса о Гильгамеше»
в единстве всех известных версий и фрагментов на русский язык выполнен И.М. Дьяконовым и опубликован только в 1961 г.
2
. «Эпос
о Гильгамеше» является также самым крупным по размерам клинописным произведением: поэма записана на двенадцати табличках, но последняя (двенадцатая) представляет собой дословный перевод с шумерского на аккадский второй части сказания о Гильгамеше и дереве
хулуппу и композиционно не связана с поэмой. Исследователи обнаружили три версии эпоса, из которых самой старшей является старовавилонская (начало 2-го тыс. до н.э.), затем идет так называемая периферийная (хетто-хурритская), датируемая серединой 2-го тыс. до н.э.,
и на конец – ниневийская, которая также датируется серединой
2-го тыс. до н.э. Как предполагают, в устной форме поэма о Гильгамеше на аккадском языке сложилась еще в XXIII–XXII вв. до н.э., а первые записи ее сделаны примерно в XIX–XVIII вв. до н.э. (тогда же появились и первые записи шумерских сказаний о Гильгамеше). О древности возникновения поэмы говорят ее архаизированный язык
и многочисленные ошибки писцов, которые, по-видимому, уже не во
всем понимали текст.
Старовавилонская версия дошла до нас очень поврежденной,
во фрагментах. Она была гораздо короче ниневийской, как и хетто-хурритская, обнаруженная в древнем городе Хаттусас, или Хаттуса (ныне
Богазкёй), – столице Хеттского царства (хетты и хурриты переводили
на свой язык очень многие произведения аккадской литературы). Самой обширной и полной, прошедшей несомненную профессиональную обработку, является ниневийская версия поэмы, фрагменты которой были обнаружены в библиотеке Ашшурбанапала в Ниневии (в количестве более ста), в Ашшуре (датируются не позднее IX в. до н.э.)
1
Первое издание всех найденных во 2-й половине XIX в. клинописных таблиц и
фрагментов с текстом поэмы наряду с одним из первых исследований предпринял немецкий ассириолог П. Хаупт: Haupt, P. Das Babylonische Nimrodepos. Bd. 1–2 / P. Haupt.
Leipzig, 1884–1891. Затем последовали два издания, подготовленные английским исследователем Р. Кемпбелл-Томпсоном: Campbell-Tompson, R. The Epic of Gilgamesh /
R. Campbell-Tompson. London, 1928; Ibid. The Epic of Gilgamesh Text: Translation and
Notes. Oxford, 1930. С тех пор было обнаружено множество дополнительных фрагментов.
Библиографию изданий и исследований, вышедших до 1960 г., см.: Gilgameš / ed.
P. Garel li. Paris, 1960. О более поздних открытиях см.: Landsberger, B. Zur vierten und
siebenten Tafel des Gilgamesh-Epos / B. Landsberger // Revue d’assyriology, 62. 1968. P. 97 ff.
2
Эпос о Гильгамеше («О все видавшем...») / пер. И.М. Дьяконова. М.; Л., 1961. (Литературные памятники).
338
и в Уруке (ок. VI в. до н.э.). Она представлена также школьными текстами из ассирийского города Хузирина (ныне Султан-тепе) – ученическими копиями VII–VIII таблиц, переписанных с многочисленными
ошибками (VII в. до н.э.). Как гласит текст, ниневийская версия была
записана «из уст» Син-леке-уннинни, урукского заклинателя («О все
видавшем со слов Син-леке-уннинни, заклинателя» – такова первая
строка поэмы). Однако современные исследователи, и в частности
И.М. Дьяконов, полагают, что текст, записанный Син-леке-уннинни,
был в конце VIII в. до н.э. переработан ассирийским жрецом и собирателем литературных и религиозных произведений Набу-зукуп-кену
(вероятно, им присоединена к поэме XII табличка, содержащая дословный перевод второй части шумерской поэмы «Гильгамеш, Энкиду
1
и подземное царство»)
.
Поэма начинается с вступления (затем оно, видоизменяясь, станет
традиционным для классического героического эпоса), которое определяет главную тему повествования:
О все видавшем до края мира,
О познавшем моря, перешедшем все горы,
О врагов покорившем вместе с другом,
О постигшем премудрость, о все проницавшем:
Сокровенное видел он, тайное ведал,
Принес нам весть о днях до потопа,
В дальний путь ходил, но устал и смирился,
Рассказ о трудах на камне высек,
Стеною обнес Урук огражденный...
(Здесь и далее перевод И. Дьяконова)
2
Показательно, насколько четко автором поэмы осознается, что
он создает и записывает стихотворный текст: каждый стих не только
выделен графически, но и четко зафиксирована цезура (большой пробел на глиняной табличке, делящий строку на два полустишия по два
ударения в каждом). Торжественное вступление сразу же задает философский тон всему повествованию: речь идет о поисках истины, тайны
жизни, смысла человеческого бытия. Благодаря этому зачину путь
Гильгамеша видится как обобщающая парадигма человеческого пути
и испытаний, встречающихся на нем. Вступление завершается описанием Урука, и в словах древнего поэта сквозит нескрываемая гордость
за родной город:
1
См.: Дьяконов, И.М. Комментарии // Когда Ану сотворил небо. С. 369.
2
Поэзия и проза Древнего Востока. С. 166. См. также: Когда Ану сотворил небо.
С. 137. Далее текст «Эпоса о Гильгамеше» цитируется по последнему изданию с указанием страниц в квадратных скобках после цитаты.
339
Осмотри стену, чьи венцы как по нити,
Погляди на вал, что не знает подобья,
Прикоснись к порогам, лежащим издревле,
И вступи в Эану, жилище Иштар, –
Даже будущий царь не построит такого, –
Поднимись и пройди по стенам Урука,
Обозри основанье, кирпичи ощупай:
Его кирпичи не обожжены ли
И заложены стены не семью ль мудрецами? [137]
Далее на авансцене появляется главный герой поэмы – царь Урука
Гильгамеш: «Велик он более [всех человеков], // На две трети он бог,
на одну – человек он...» [138]. В начале развития сюжета Гильгамеш
предстает как буйствующий богатырь, своими воинскими и любовными похождениями не дающий покоя жителям города, ибо он «днем
и ночью буйствует плотью...» [138]. Обеспокоенные жители взывают
к небесному богу Ану и богине-матери Аруру (вероятно, древнейшая
дошумерская богиня-мать, которая была отождествлена с Нинхурсаг;
она же, по-видимому, тождественна Мами-Нинту) с просьбой помочь
в их беде. Они умоляют создательницу людей Аруру сотворить того,
кто был бы подобен Гильгамешу и равен ему, кто смог бы укротить его
силу: «Аруру, ты создала Гильгамеша, // Теперь создай ему подобье! //
Когда отвагой с Гильгамешем он сравнится, // Пусть соревнуются,
Урук да отдыхает» [139].
Аруру приступает к новому акту творения: она берет глину и лепит
дикого человека – Энкиду (возможно, его имя в переводе с шумерского
означает «Энки благостен»). Энкиду должен уравновесить дикую силу
Гильгамеша, поэтому он предстает и как его соперник, и как его двойник («подобье» – это слово по-аккадски означает и «название», «имя»).
Облик Энкиду и его поведение подчеркивают близость его миру дикой
природы и удаленность от цивилизации:
Шерстью покрыто все его тело,
Подобно женщине, волосы носит,
Пряди волос как хлеба густые,
Ни людей, ни мира не ведал,
Одеждой одет он, словно Сумукан
Вместе с газелями ест он травы,
Вместе со зверьми к водопою теснится,
Вместе с тварями сердце радует водою. [139]
1
.
Энкиду защищает диких зверей от ловца-охотника, засыпает вырытые им ямы; один вид дикого Энкиду смертельно пугает охотника:
1
Сумукан – покровитель диких зверей, поэтому, вероятно, одежда Энкиду – это гу-
стая шерсть (т.е. одежды вообще нет) или звериные шкуры.
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]