Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
ных и пытались найти некий выход для человека, на которого по необъяснимым причинам обрушились удары судьбы. Так родилось первое произведение о страдании и терпении, предвосхищающее библейскую поэму об Иове (хотя последняя многократно превосходит
шумерскую поэму по глубине и сложности поставленных проблем
и по своей художественной силе).
29 декабря 1954 г. профессор Крамер прочитал в Обществе библейской литературы доклад «Человек и его божество. Шумерский вариант
темы Иова». В нем шла речь о реконструированном Крамером литературном тексте, в котором судьба героя разительно напоминала судьбу
библейского Иова. «Правда, – пишет исследователь, – шумерскую поэму нельзя даже сравнить с библейским текстом, настолько она уступает последнему по широте кругозора, глубине проникновения и красоте
слога. Вся суть в том, что эта древняя поэма является первым письменным свидетельством о попытке разрешить вековую – и вечную – проблему человеческих страданий. Ибо таблички с текстом нашей шумер-
1
ской поэмы старше Книги Иова более чем на тысячу лет»
.
Главная тема поэмы, получившей условное название «Поэма о невинном страдальце», – страдание и смирение, причем последнее мыслится как единственный выход из любых бед и несчастий. Уже во вступлении говорится о том, что человек должен славить своего бога и стараться умилостивить его мольбами. Показательно, что речь идет
именно о личном боге – заступнике человека перед лицом остальных
богов (вероятно, шумеры считали, что обычный смертный – слишком
ничтожная песчинка перед лицом великих богов, и обращение к ним
невозможно без божества-посредника).
Герой произведения предстает как мудрый, богатый и праведный
человек, окруженный почетом и любовью друзей. Но внезапно и совершенно необъяснимо все меняется в жизни этого человека: его поражает болезнь, ему перестают верить окружающие, он становится объектом клеветы, его предают друзья, черной неблагодарностью отвечают те, кого он облагодетельствовал. И главное – страшная болезнь
уводит его из мира живых, у его изголовья стоит ужасный посланец
царства мертвых Намтар («Судьба»). В горьких жалобах безымянный
страдалец изливает душу своему богу-покровителю, взывая к его милости, и это составляет главное содержание поэмы:
Муж я мудрый, да знанье мое не признали.
Слова моей правды легли ложью.
Словно южный ветер, лжец меня окутал, в ярмо схватил!
Неблагожелатель грязью меня пред тобою покрыл.
Страданья – всю боль их, всю новь их – ты даешь мне сполна!
1
Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 125.
221
Муж я, на улицу выхожу – разрывается сердце.
В дом вхожу – дурны предсказанья!
Я герой, а мой праведный пастырь разгневан,
глядит на меня глазами гнева.
Мой погонщик, тот, кому не враг я, возложил на меня
руку злую.
Мой товарищ не молвил мне верного слова,
Мой друг не поверил речам моим искренним.
Лжец оклеветал меня тайно.
Боже, и ты тому не перечил!
1
Многое в сетованиях невинного страдальца напоминает сетования
разочарованного в жизни из египетского философского диалога «Беседа разочарованного со своей душой»: то же ощущение всеобщего разлада, непонимания и бесприютности человека:
Мудрец я, но к юнцам безграмотным почему я заброшен?
Знающий, но к невеждам отчего причислен?
Хлеба довольно, а моя пища – голод.
В день, когда наделяли долей, моим уделом стало страданье. [124]
Жанр поэмы можно определить как лиро-эпический, ибо несомненным лиризмом окрашены жалобы и мольбы страдальца, своеобразно
предвосхищающие не только монологи Иова, но и лирику библейских
Псалмов. В этих жалобах также звучат непрестанные взывания, горечь
и надежда человеческого сердца, обращенные к богу:
Боже, пред тобою да встану!
Скажу мое слово перед тобою,
Слово мое – стон тяжелый!
Тебе да поведаю об этом, горечь стезей моих да оплачу!
Поведаю о моем смятенье...
<...>
Боже! День над страною сияет, а мой день черным-черен!
Сияет день, день прекрасный, подобный мощи...
Плачи и слезы дурным предсказаньем
поселились в моем сердце!
Гореванья меня охватили словно плачущего ребенка!
...Боже мой! Ты же отец, мой родитель!
Дай же лику моему подняться!
Доколе будешь пренебрегать мною,
оставлять меня без твоей защиты? [124–125]
1
Цит. по: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 124. Далее «Поэма о невинном страдальце» цитируется по данному изданию (перевод В.К. Афанасьевой) с указанием страницы в скобках после цитаты.
222
Показательно, что шумерский страдалец, как и библейский герой,
особенно болезненно переживает не столько физические, сколько моральные страдания, то, что его необъяснимо отвергают боги и люди.
Однако в отличие от Иова шумерский страдалец не стремится постичь непостижимое – понять причину существования страданий
в мире, совместить в сознании представление о Божественной справедливости и очевидной неправедности бытия (особенно социального). Герой поэмы не вызывает на спор Самого Бога, как Иов, уверенный в чистоте и непорочности своих помыслов и деяний. Наоборот,
в шумерском тексте звучит мысль об изначальной порочности человеческого существа: «Ни одно человечье дитя не выходит безгрешным
из женского лона, // Издревле не бывало в мире беспорочного отрока» [125]. Выход один – признать эту греховность и молить о пощаде,
что и делает шумерский страдалец (решение вопроса, кардинально
противоположное тому, что мы видим в Книге Иова). Поэма завершается счастливым концом: личный бог внял мольбам героя и превратил
его страдания в радость:
И внял бог молитвам и мольбам человека.
Его плачи, его слезы смягчили сердце бога.
Бесхитростные, праведные слова, что тот молвил,
бог его принял.
Муж! Слова его молитвы, он, бог его, узнал.
Воистину, благие его слова плоти бога были приятны –
Бог от злых своих слов отвел руку.
...то, что угнетает сердце... он отнял.
Прочь унесся демон болезни, что его окружал,
что широко расправил крылья.
Развеялась боль его недуга, что рвала его беспощадно,
Он отвел Намтара, что стоял
согласно его решеньям-приказам.
Муж! Страдания его воистину он превратил в радость!
Доброго духа с ним рядом поставил, сделал стражем,
Богиню-хранительницу с благостным взглядом ему дал он. [125]
Таким образом, судьба человека находится в полной зависимости
от непредсказуемой воли богов и от их милости. Характерно, что вопрос о свободе воли, столь важный для библейских текстов, ни разу
не возникает в шумерской литературе.
Однако именно в шумерской литературе впервые возникают произведения, где определяющим является пафос героического, где смертные ищут личной славы, – правда, смертные, которые на половину или
на две трети имеют божественное происхождение и к которым поэтому особо благосклонны боги.
223
Рождение героического эпоса
Именно в шумерской литературе рождается впервые жанр, который
впоследствии назовут героическим эпосом, – сказания о подвигах
геро ев. Таких сказаний до нас дошло девять: «Энмеркар и жрец Аратты», «Энмеркар и Энсухкешданна», «Лугальбанда и гора Хуррум»,
«Лугальбанда и орел Анзуд», «Гильгамеш и Ага (Агга)», «Гильгамеш
и небесный бык», «Гильгамеш и Гора Бессмертного» (или «Гильгамеш
и Страна живых»), «Гильгамеш и дерево хулуппу» (первая часть сказания «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство»), «Гильгамеш, Энкиду
и подземное царство» (вторая часть). Как свидетельствуют названия
(все они условны и даны исследователями), многие сказания объединены одним и тем же героем. Особенно популярен Гильгамеш, имя которого впоследствии будет прославлено вавилонским эпосом. Но тщетно
было бы искать в шумерских сказаниях единый сквозной сюжет, как
в вавилонской эпической поэме «О все видавшем...» («Эпосе о Гильгамеше»), «Илиаде» и «Одиссее» Гомера или более поздних известных
нам европейских эпических поэмах. Каждое из перечисленных сказаний посвящено какому-то одному эпизоду, одному подвигу и имеет
вполне законченное содержание. Поэтому их можно характеризовать
как предварительную, архаичную стадию формирования героического
эпоса, еще не сложившегося как единое целое. Речь идет, скорее, о цикле сказаний. Типологически это сопоставимо, например, с русскими
былинами, с той лишь разницей, что былины являются произведениями устного народного творчества, а шумерские героические сказания –
творения письменной литературы, в которых фольклорные мотивы обработаны профессиональными поэтами. Столь же очевидно типологическое сходство с ирландскими сагами о Кухулине, посвященными
отдельным подвигам героя.
Обнаруженные шумерологами героические сказания связаны и местом их возникновения, и местом рождения героев: все сказания принадлежат урукскому циклу, в центре которого – обожествленные полулегендарные цари Урука: Энмеркар, второй царь I династии Урука, сын
основателя этой династии Мескиангашера (Мескиаггашера), считавшегося сыном бога солнца Уту (в некоторых текстах сам Энмеркар
именуется «сыном Уту»); четвертый правитель I династии Лугальбанда и его сын Гильгамеш (таким образом, между всеми героями существует преемственная родственная связь, они наследуют не только царскую власть, но и доблесть предков). Вероятно, существовали героические предания и других городов: это косвенно подтверждается
наличием вавилонских эпических поэм об Этане – правителе Киша
224
и об Адапе из Эреду (вавилонская литература, как правило, перерабатывала шумерские сказания). Однако в силу каких-то причин до нас
дошли только сказания, связанные с Уруком и его царями.
Шумерские героические сказания теснейшим образом связаны
с мифологией и не могут быть поняты вне ее контекста. Как правило,
боги выступают в качестве действующих лиц, хотя главное место отведено смертным героям. Многое в сказаниях напрямую связано с религиозным ритуалом (всякого рода вещие сны, гадания, заклинания,
обряды посвящения), а также в них много чудесных и фантастических элементов, напоминающих волшебную сказку. Именно в шумерских поэмах складываются черты эпического стиля и эпической техники, восходящие к фольклорной традиции и отчасти связанные
с практикой устного исполнения произведений сказителями: постоянные эпитеты, устойчивые формулы, обилие рефренов и повторяющихся мест. Все это создает ощущение замедленности и плавности
повествования (эпической широты). В отличие от более позднего
эпоса (например, гомеровского), нет развернутых сравнений и детальных описаний, выполняющих функцию ретардации – замедления
действия. В целом изображается не столько само действие, сколько
его результат: практически не уделяется внимания внутренним переживаниям героя; персонажи отличаются абстрактностью и обобщенностью.
По своему содержанию и манере подачи материала героические
сказания можно разделить на несколько групп. Особняком стоит текст
о борьбе Гильгамеша, правителя Урука, с правителем Киша Агой –
«Гильгамеш и Ага» («Послы Аги, сына Эн-Мебарагеси...») – поэма
в 115 строк, впервые реконструированная из фрагментов на одиннадцати табличках С.Н. Крамером и опубликованная с комментариями
Т. Якобсена
1
. При достаточно хорошей сохранности текст оказался нелегким для понимания, и к нему впоследствии обращались многие шумерологи: тот же Т. Якобсен, А. Фалькенштейн, внесший важный
вклад в его понимание, В. Рёмер, давший новую полную транскрипцию текста и выполнивший новый перевод
ученый Дж. Купер
1
См.: Kramer, S.N. Gilgameš and Agga / S.N. Kramer // American Journal of Archaeology.
53. 1949. № 1. 1949. P. 1–19.
2
Römer, W. H . Ph. Das sumerische Kurzepos «Gilgameš und Akka» / W.H. Ph. Römer //
Nimwegener sumerologisch Studien. T. I. Neukirchen; Vluyn, 1980.
3
Cooper, J. Gilgamesh and Agga, a Review Article / J. Cooper // Journal of Cuneiform
Studies. 1981. 33/3–4. P. 224–241.
4
Klein, J. The Capture of Agga by Gilgamesh / J. Klein // Journal of the American Oriental
Society. 1983. № 1 (103). P. 201–204.
3
и израильский – Я. Клейн4. Поэму исследовали
2
, а также американский
225
также русские шумерологи И.Т. Канева и В.К. Афанасьева, давшие
1
свои переводы и интерпретации текста
.
Специфика этой небольшой по размерам и, судя по всему, древнейшей известной нам в мировой литературе героической поэмы (ее
датируют так называемым II раннединастическим периодом –
XXVII–XXVI вв. до н.э.) в том, что в ней совершенно отсутствуют
фантастические и волшебные мотивы (это весьма нетипично для
древнейших эпических сказаний). Как предполагают исследователи,
в поэме «Гильгамеш и Ага» отражены совершенно реальные события
(жанр ее можно точнее определить как историко-героическую песнь).
Действительно, шумерские города-государства соперничали между
собой за власть над всей территорией Шумера. Одним из древнейших центров был город Киш в Нижнем Двуречье, который, согласно
шумерской легенде, получил верховную власть от богов сразу после
потопа. Но впоследствии произошло возвышение Урука, заявившего
свои права на главенство в Шумере. В поэме «Гильгамеш и Ага»
и изображен тот момент, когда правитель Киша Ага предъявляет ультиматум Уруку, угрожая ему войной, о чем весьма лаконично сообщается в первых двух строках клинописного текста: «Послы Аги,
сына Эн-Мебарагеси, // Из Ки ша в Урук к Гильгамешу явились» (пе-
2
ревод В. Афанасьевой)
. Археологи получили документальное подтверждение существования правителя (верховного жреца – эна)
Киша Мебарагеси (Эн-Мебарагеси), отца Аги: найден обломок алебастровой вазы с его именем. Нет сомнений, что и Ага (его имя передается также как Агга и Акка) – историческое лицо, последний царь
I династии Киша, так же, как и Гильгамеш – пятый царь I династии
города Урука. Только в этом сказании, подчеркивает В.К. Афанасьева,
«Гильгамеш выступает и действует как историческое лицо. Во всех
остальных шумерских сказаниях о Гильгамеше герой носит имя
исторического лица, но действует как персонаж эпоса или мифологизированной волшебной сказки»
3
.
Получив ультиматум Киша, правитель и одновременно верховный
жрец Урука Гильгамеш обращается за советом к народному собранию,
которое, по остроумному замечанию профессора Крамера, напоминает
1
Перевод И.Т. Каневой впервые опубликован в «Хрестоматии по истории Древнего
Востока» (М., 1963). См. также: Канева, И.Т. Шумерский героический эпос / И.Т. Кане-
ва // Вестник древней истории. 1964. № 3. С. 243–267; № 4. С. 189–225. Перевод
В.К. Афанасьевой впервые опубликован в антологии «Поэзия и проза Древнего Востока» (М., 1973; коммент. – с. 661–662).
2
От начала начал... С. 204. Здесь и далее шумерские тексты цитируются, кроме особо оговоренных случаев, по данному изданию, с указанием страницы в квадратных
скобках после цитаты.
3
Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал... С. 409.
226
двухпалатный парламент1: это собрание старейшин и собрание боеспособных мужей города. Подобное социальное устройство было
свойственно эпохе так называемой первобытнообщинной демократии – героическому эпическому веку. Как предполагают ученые, такое
народное собрание могло заседать в «Красном здании» – одном из самых старинных сооружений в Уруке. Сначала Гильгамеш обращается
к совету старейшин с призывом: «Перед Кишем главы не склоним,
Киш оружием сразим!» [204]. Но благоразумные и осторожные старцы
советуют Гильгамешу покориться Кишу. Их совет не нравится владыке
2
Урука: «Гильгамеш, верховный жрец Кулаба
, // На Инанну он надеется, // Слова старцев не принял сердцем» [204]. В отличие от собрания
старейшин собрание мужей целиком разделяет мнение царя: «Перед Кишем главы не склоним, Киш оружием сразим!» [204]. Более того, мужи
в один голос с энтузиазмом призывают Гильгамеша не покоряться ни в
коем случае и возлагают на него миссию военного вождя и спасителя
родного города. Звучит хоровая партия «собрания мужей», прославляющих Урук и вдохновляющих Гильгамеша на сопротивление врагу:
Урук – божьих рук работа,
Эана – храм, спустившийся с неба:
Великие боги его создавали!
Великой стены – касание грозных туч,
Строенья могучего – созиданье небесных круч, –
Отныне хранитель, военный вождь-предводитель – ты!
Отныне воитель, Аном любимый князь – ты!
Как можешь ты страшиться Аги?
Войско Аги мало, редеют его ряды,
Поднять глаза его люди не смеют! [204–205]
Гильгамеш, чрезвычайно воодушевленный такими речами («Как
взыграло сердце от речей воинов, взвеселилась печень!» [205]), говорит своему верному слуге Энкиду:
1
См.: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 43. Следует отметить, что
проф. Крамер, в шутку употребляя слово «парламент», всерьез размышляет о загадках
политического устройства Шумера, и в частности Урука, и сожалеет, что в древнем тексте не рассказано об этом подробнее: «Благородное и сдержанное повествование поэта
не касается этих подробностей, но можно предположить, что и среди наших древних
парламентариев кипели закулисные страсти и пускались в ход всяческие интриги. В городе-государстве Урук явно существовали две враждующие партии: партия войны и
партия мира. И нетрудно представить, что и в те времена проводилось немало закулисных совещаний, похожих на наши совещания в прокуренных кулуарах, прежде чем лидеры каждой “палаты” объявляли окончательные и якобы единодушные решения “депутатов”» (Там же).
2
Кулаб – пригород Урука, где осуществлялся культ Инанны и Думузи; Гильгамеш
был жрецом Инанны и одновременно ее супругом, представавшим в обряде «священного брака» в образе Думузи.
227
Ныне мотыгу секира заменит!
Боевое оружье к бедру твоему вернется,
Сияньем славы его покроешь!
А Агу, как выйдет он, мое сиянье покроет!
Да смешаются мысли его, помутится рассудок! [205]
Гильгамеш отвергает ультиматум Аги, и тогда войска последнего
осаждают Урук. По призыву верховного жреца Урука его главный советник Гиришхуртура отправляется во вражеский стан (вероятно, с целью переговоров), однако его хватают, пытают, а затем приводят к Аге.
В это время один из урукских воинов поднимается на городскую стену,
и заметивший его Ага принимает его за самого царя (эта любопытная
деталь в тексте свидетельствует о слабой еще степени социальной
дифференциации шумерского общества того времени: вероятно, внешний облик и одеяние простого воина и царя не очень различались). Однако на вопрос Аги – «Слуга! Муж сей – вождь твой?» – Гиришхуртура гордо отвечает:
Муж сей не вождь мой!
Ибо вождь мой – воистину муж!
Чело его грозно, воистину так!
Гнев тура в очах, воистину так!
Борода – лазурит, воистину так!
Милость в пальцах, воистину так!
Разве он не поверг бы людей,
разве он не вознес бы людей?
С пылью он не смешал бы людей?
Страны враждебные не сокрушил бы?
Прахом «уста земель» не покрыл бы?
Ладьи груженой нос не отсек бы?
Агу, вождя Киша, средь войска его в плен бы не взял? [205–206]
После этого враги еще с большей яростью набрасываются на преданного Гильгамешу воина: «Они его бьют, они его рвут, // Тело Гиришхуртуры они истязают...» [206]. Гильгамеш со своим войском вступает в бой. Неведомый древний автор предельно лаконичен, он не повествует обо всех подробностях и перипетиях борьбы, в ходе которой
Гильгамеш одержал победу над Агой. Скорее, констатируется результат героических деяний Гильгамеша:
Страны враждебные он сокрушил,
Прахом «уста земель» покрыл,
Ладьи груженой нос отсек,
Агу, вождя Киша, средь войска его в плен забрал. [206]
228
Однако дело завершается миром: Гильгамеш освобождает Агу
и возвращает его Кишу. Хоровым заклинанием воинов, прославляющих родной Урук и своего вождя, завершается поэма:
Урук – божьих рук работа!
Мощной стены, коснувшейся грозных туч,
Могучего города, достигшего небесных круч,
Ты хранитель, военный вождь-предводитель – ты!
Воитель, Аном любимый князь!
Пред Уту прежнюю силу себе вернул,
Агу для Киша освободил!
О, Гильгамеш, верховный жрец Кулаба,
Хороша хвалебная песнь тебе! [207]
Отдельную группу составляют сказания «Энмеркар и жрец Аратты» и «Энмеркар и Энсухкешданна», которые также касаются соперничества Урука и города-государства Аратта и, вполне возможно, как
и предыдущее сказание, имеют реальную историческую основу. Аратта находилась на севере от Урука – на Иранском нагорье – и славилась
своими металлами, драгоценными камнями и строительным материалом. Поэтому нет ничего удивительного в том, что правители Урука
стремились покорить Аратту. Однако, в отличие от поэмы «Гильгамеш
и Ага», сказания о соперничестве царя Урука Энмеркара и верховного
жреца Аратты построены в виде спора с попеременным отгадыванием
загадок и решением трудных задач (такой жанр шумеры именовали
адаман-дугга – «спор-состязание»). Кроме того, в них достаточно
большую роль играют фантастические элементы.
Сказание «Энмеркар и жрец Аратты» было восстановлено профессором Крамером по 20 табличкам и фрагментам в 1946 г. и опубликовано вместе с переводом и комментариями в 1952 г.
1
Это одна из самых больших шумерских эпических поэм, дошедших до нас (около
шестисот клинописных строк), и, что самое интересное, она представляет собой древнейший известный образец собственно героического эпоса в привычном понимании слова (ее датируют началом
3-го тыс. до н.э.). Поэма начинается с традиционного эпического вступления – прославления величия Урука, которому покровительствует
сама богиня Инанна. Затем автор переходит к собственно повествова-
1
См.: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 31–40. Новый полный перевод
памятника был выполнен в 1973 г. Солом Коэном, написавшим о нем диссертацию
(Cohen, S. Enmerkar and the Lord of Aratta: Dissertation / S. Kohen. University of Pennsy lvania, 1973). Перевод и исследование на русском языке: Канева, И.Т. Шумерский героический эпос // Вестник древней истории. 1964. № 4. С. 192–225. Значительные фрагменты поэмы переведены В.К. Афанасьевой в книге С.Н. Крамера «История начинается в
Шумере» (с. 36–40).
229
нию о том, как правитель Урука Энмеркар, сын Уту и брат-супруг
Инанны («Светлым сердцем Инанны избранный, // С гор-каменьев сияющих светлым сердцем Инанны избранный»
1
), задумал построить
храмы Инанне в Уруке и богу Энки в Эредуге и для этого наложил
дань на жителей Аратты. Он обращается за помощью к Инанне:
Сестра моя, Инанна, пусть для Урука
Злато-серебро искусно они, жители Аратты, обработают.
Лазурит благородный пластинами,
Электр, лазурит очищенный...
В Урук, гору святую, да принесут.
Дом Ашнана, место твоего престола,
Там Эану тебе да выстроят.
Опочивальню священную
2
, твое жилище,
Пусть в сердце Аратты искусно отделают.
Я же сам, лазурный молодой бычок, там с тобою да возлягу!
Аратта Уруку да покорится!
3
Инанна советует отправить в Аратту гонца с посланием верховному
жрецу – требованием подчиниться. Одновременно гонец должен повторить верховному жрецу «заклинание Энки» – напоминание о том,
как Энки положил конец Золотому веку и единовластию Энлиля,
смешав языки. Когда гонец, преодолев семь гор, предстает перед жрецом Аратты и предъявляет ему ультиматум Энмеркара, тот с возмущением отвечает, что он также любимец Инанны, что богиня покровительствует Аратте: «Отчего это Аратта покорится Уруку? // Аратта
Уруку не покорится, так ты скажи ему!»
4
Услышав из уст гонца, что
сама Инанна повелела ему передать: отныне ее избранником является
Энмеркар и жрец Аратты должен покориться ее воле, правитель испытывает испуг и замешательство: «Тогда сердце жреца затрепетало, смешались мысли. // Он ответа найти не может, он ответ найти хочет. //
Глазами лживыми под ноги смотрит, ответ отыскивает...»
5
Жрец Аратты отправляет в Урук ответ, в котором осуждает Энмеркара за то, что
тот хочет применить силу оружия и предлагает решить вопрос поединком двух воинов. Он сообщает также, что готов подчиниться Энмеркару, если тот пришлет ему много зерна.
1
Цит. по: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 36.
2
«Священная опочивальня» («гипар» – покой, где совершался обряд «священного
брака» между царем и богиней-покровительницей города, в данном случае – Инанной,
которую замещала ее жрица).
3
Цит. по: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 36.
4
Там же. С. 39.
5
Там же. С. 40.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]