Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
Дальнейший ход повествования определяется тем, что гонец ходит
из Урука в Аратту и обратно, передавая послания. При этом Энмеркар
и жрец Аратты задают друг другу трудноразрешимые загадки-задачи,
выполнение которых сопровождается магическими действиями (многое в этих загадках до сих пор не разгадано исследователями). Повествование движется замедленно, неторопливо, с повторами гигантских
периодов: слово в слово повторяются загадки-задания – сначала из уст
Энмеркара или жреца Аратты, а затем гонца. Во время одного из таких
наказов изобретается письменность, основателем которой шумеры
считали легендарного Энмеркара: задание царя так длинно и сложно,
что гонец не может запомнить его слово в слово; тогда Энмеркар берет
сырую глиняную табличку и чертит на ней тростниковой палочкой
клинописные знаки. В конце концов победа достается Энмеркару,
и Аратта покоряется Уруку.
Соперничество Урука и Аратты составляет содержание и другой
поэмы – «Энмеркар и Энсухкешданна» («Стены вздымаются в лазурном сиянии...»
1
), но на этот раз спор затевает надменный правитель
Аратты Энсухкешданна, который потребовал, чтобы Энмеркар признал его верховную власть и «переселил» богиню Инанну в Аратту.
Речь идет о том, кто из царей станет супругом Инанны в столь важном
для Древнего Двуречья обряде «священного брака». Владыка Аратты
бесцеремонно заявляет в послании, отправленном Энмеркару:
Пускай он мне подчинится, пусть ярмо мое наденет!
А когда он мне подчинится, да, когда он подчинится,
то и он и я:
Он воистину с Инанною в Эгаре проживает,
Но и я буду жить с Инанною в Эзагине
храме лазурном, в Аратте.
Он возлежит с ней на ложе, на сияющей постели.
Но и я с нею возлягу в сладком сне
на изукрашенном ложе.
Он в ночных сновидениях Инанну видит.
Я же лик к лику с Инанною буду вместе при ясном свете.
Воистину съест он жирного гуся.
А я не съем жирного гуся
3
.
Я гусиные яйца соберу в корзину,
я птенцов его сложу в короб:
1
Впервые реконструирована в 1952 г. проф. Крамером (см.: Крамер, С.Н. История
начинается в Шумере. С. 206–208). Новый полный перевод выполнен А. Берлином:
Berlin, A. Enmerkar and Ensuchkešdanna / A. Berlin. Philadelphia, 1979.
2
Эзагина – букв. «лазуритовый дом»; считалось, что в Аратте много лазурита.
3
Как указывает В.К. Афанасьева (со ссылкой на А. Опенгейма), в ассирийской «Кни ге
сновидений» сон о поедании гуся считался дурной приметой: «Если он съел гуся – напа дение врага, злые напасти» (Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал… С. 400).
2
,
231
Маленьких – для моего котелочка, больших –
для моего большого чана.
Гусь не будет жить на речном бреге.
Все правители мне подчинятся,
трапезовать я с ними буду. [172]
В свою очередь возмущенный Энмеркар требует от царя Аратты
покорности: «Воистину в Уруке Инанна живет, а что такое Аратта? //
В твердыне Кулаба она проживает – на что ей чужедальние чистые
Сути? // И пять лет пройдет, и десять пройдет – она в Аратту не пойдет! // Да и зачем ей идти в Аратту, // Ей, великой светлой госпоже
Эаны?» [174–175]. Энмеркар грозно обещает, что именно Энсухкешданна «съест жирного гуся».
На помощь правителю Аратты приходит колдун (машмаш) Ургирнунна. Он тайком пробирается в Эреш недалеко от Урука и проникает
в священные загон и хлев, где стоят корова и коза богини Нисабы –
«госпожи дикой коровы»:
Он молвит корове слово, он говорит с ней, как с человеком.
«Корова, кто ест твои сливки, кто молоко твое выпивает?»
«Мои сливки ест богиня Нисаба.
Молоко мое пьет богиня Нисаба». [177]
То же самое отвечает и коза. От Нисабы и ее священных животных
зависит все пропитание Урука. С помощью заклинаний Ургирнунна
делает так, что у коровы и козы пропадает молоко:
«Корова, сливки твои – в голову!
Твое молоко – в твое чрево!»
Корова, сливки ее ушли в голову, ее молоко ушло в чрево. [177]
В результате все хлева и овчарни Урука приходят в запустение, городу грозит голод. Тогда два пастуха Нисабы – Машгула и Урэдина – при
помощи бога солнца Уту и колдуньи из Эреша – старой Сагбуру – решают перехитрить жреца Аратты: бросая в воду таинственный волшебный
нун, они выуживают из воды новых и новых животных, причем не только домашних, но и хищных – волка, тигра, льва. Ургирнуна страшно напуган силой Сагбуру: «Чародей! Потемнел его лик, смешался разум» [179]. Урукская колдунья упрекает араттского в неразумии:
Чародей, в чародействе ты разумеешь,
но где твой рассудок?
Как в Эреш, град Нисабы,
Град, кому Ан и Энлиль решают судьбы,
Изначальный град, что Нинлиль возлюбила,
Как мог ты прийти колдовством заниматься?! [180]
232
Как ни просит пощады Ургирнуна, Сагбуру убивает его: «Старая
Сагбуру чародея за язык потянула. // На брегу Евфрата его бросила
тело» [180]. Энсухкешданне ничего не остается, как признать превосходство Энмеркара («Ты владыка – возлюбленный Инанны. // Только
ты один возвышен. // Инанна праведно тебя избрала для своего святого
лона. // Воистину ты ее любимый» [180]) и сдаться на милость победителя. Поэма завершается концовкой, типичной для жанра литературного спора:
Так в споре между Энмеркаром и Энсухкешданной
Энмеркар превзошел Энсухкешданну.
Хвала тебе, богиня Нисаба! [181]
Уже в этих сказаниях об Энмеркаре, построенных как литературные споры, большую роль играют волшебные мотивы. Они целиком
доминируют и в наиболее обширной группе шумерских героических
сказаний, где в качестве главных героев фигурируют Лугальбанда
и его сын – прославленный Гильгамеш. Все они теснейшим образом
связаны с мифологией и по жанру напоминают волшебную или богатырскую сказку. В них впервые обозначились мотивы и сюжеты, широко представленные в мировом сказочном фольклоре и эпической литературе разных народов.
Две поэмы посвящены Лугальбанде и примыкают к сказаниям
о споре между Уруком и Араттой (точнее, являются своеобразным дополнением к ним). Действие одной из них, условно названной
1
С.Н. Крамером «Лугальбанда и Энмеркар»
, а также именуемой «Лугальбанда и гора Хуррум», или «Лугальбанда во мраке гор» (по первой
строке в русском переводе – «Царь в те дни поход на град за мыс-
2
лил...»
), начинается с того, что Энмеркар в сопровождении многочисленного войска отправляется в Аратту с целью завоевать ее. Среди воинов – семь особенно доблестных героев, «что богинею Ураш созданы,
молоком дикой корвы вспоены», «герои могучие они, порождение Шумера они, семя государево они» [182]. Эти семь героев, несмотря
1
См.: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 208–210. Новые переводы и
исследования: Wilcke, C. Das Lugalbandaepos / C. Wilcke. Wiesbaden, 1969; Hallo, W.
Lugal banda Exavated / W. Hallo // Journal of the American Oriental Society. Special Issue.
Studies in Literature from the Ancient Near East. Dedicated to Samuel Noah Kramer. Vol. 103.
1983. № 1. P. 165–180. На русский язык текст впервые переведен и исследован В.К. Афанасьевой в 1976 г. (Афанасьева, В.К. Поэзия Древнего Шумера и Вавилона. Лугальбанда /
В.К. Афанасьева // Восточный альманах. Вып. 5. Обелиск Свободы. М., 1976. С. 539–
553). Новая редакция перевода В.К. Афанасьевой опубликована в 1998 г. в антологии
«От начала начал».
2
В переводе В.К. Афанасьевой опущен пролог гимнического характера, посвященный, как это принято в шумерских сказаниях, началу мира.
233
на свое важнейшее после Энмеркара положение в урукском войске
(«Семерица эта – главари главарям, // Вожаки вожакам, // Всем верховодам они верховоды» [182]), безымянны, однако есть еще восьмой,
который носит имя Лугальбанда. Но когда войско Энмеркара достигает
горы Хуррум, с Лугальбандой случается непонятное: силы оставляют
его, он не может шевельнуть ни рукой, ни ногой (это странное оцепенение напоминает летаргический сон). Опечаленные друзья решают
уложить его в укромном месте в ущелье, кладут у изголовья боевой топор, привязывают к поясу железный кинжал и оставляют массу провизии на тот случай, если герой очнется:
Стоянку, словно гнездо, ему устроили.
Финики, фиги, сыры во множестве,
Хлебцы сладкие, чем больные питаются,
В корзинку из пальмовых листьев уложенные.
Жир нежнейший, свежие сливки –
провизию хлевов и загонов,
Яйца с маслом, яйца, запеченные в масле,
Пред ним, как на столе накрытом, чистом, они расставили.
Пиво сладкое, с сиропом из фиников смешанное,
На подставке, запасы первосортного масла,
Как на стол, перед ним поставили. [183]
И далее еще на 20 клинописных строк следует перечисление яств
и напитков, оставленных заботливыми друзьями для Лугальбанды.
При этом глаза героя остаются широко открытыми, но всем своим обликом он напоминает мертвого, губы его сжаты и невозможно различить его дыхания:
Свои очи – колодцы, полные водою,
Светлый Лугальбанда широко раскрыл.
Свои губы – створки дверные солнца
Братьям своим он не открыл.
Приподняли затылок – нет дыхания. [184]
Воины решили, что если Лугальбанда действительно умрет, они заберут его тело на обратном пути: «И когда из Аратты возвращаться будем, // Отнесем его тело к кирпичам Кулаба» [184]. С болью, с рыданиями братья и друзья оставляют Лугальбанду в мрачном ущелье и отправляются дальше в путь:
Так братья и други его
Светлого Лугальбанду в ущелье горном мрачном оставляют.
Со слезами и стонами,
С воплями и рыданьями,
234
В печали и в горести
Старшие братья, старшие братья Лугальбанды
дальше в горы отправились. [184]
Покинутый всеми, герой остается один, и жизнь еще теплится
в нем. Через два с половиной дня (или, как с присущей ему эпической
неторопливостью говорит повествователь, «когда к двум дням прибавилась еще половина дня») Лугальбанда поднимает голову навстречу
восходящему солнцу – богу Уту – и обращается к нему с мольбой
о спасении: «На небо к Уту воздел он очи, // Словно пред отцом родным, пред ним заплакал…» [185]. Уту склоняется к мольбе героя: «И
Уту внял его слезам, // Жизненной силе его в ущелье горном мрачном
вернуться дал» [185].
Вслед за этим Лугальбанда обращается к планете Венере – богине
1
Инанне, «благородной блуднице
, что из ворот святого блудилища выходит», к той, «что ложе делает сладостным» [185], и просит, чтобы
она не дала ему погибнуть на горе Хуррум:
Инанна, дочерь Зуэна,
Что ему в стране, как быку, главу воздела,
Ее блески-сиянья, словно яркие звезды,
Ее звездный лик осветил горы,
И к Инанне, к небу воздел он взоры,
Словно пред отцом родным, он пред нею заплакал,
Свои руки благие во мраке гор к ней поднял:
«О Инанна, дом родной мне возврати,
град родной мне возврати!» [186]
Инанна также откликается на просьбу Лугальбанды и дает окрепнуть его жизненным силам, окутывая его своей лаской: «Инанна вняла
его слезам. // Силы жизни его, словно спящего Уту, укрыла, // Как
платком шерстяным, в тихой радости сердца закутала...» [186].
Вслед за Инанной на небосклоне появляется ее божественный
отец – бог луны Нанна (Зуэн – «молодой месяц»), чей сияющий лик
озаряет мрачные горы (метафорически он уподобляется сияющему
быку, пожирающему черное поле, т.е. освещающему черное небо):
Бык, пожирающий черное поле,
Светило, чистый телец, что встает на стражу,
Что, как утренняя звезда, освещает небо,
Свет сияющий в ночь проливает,
1
С культом Инанны, как и с последующими культами богинь плодородия и любви
(вавилонская Иштар, ханаанейская Астарта, греческая Афродита, римская Венера),
была связана культовая проституция.
235
Зуэн, кого чтят как новый месяц,
Отец Инанна, что Уту-солнцу выпрямляет дорогу,
Владыка света, что сотворен для тиары,
Зуэн, любимое дитя Энлиля,
Бог, что украсой встает средь неба,
Чьи лучи-сиянья чисты и святы,
Чей лик освещает светом горы... [186]
Лугальбанда обращается к Нанне-Зуэну как к олицетворению исти-
ны и справедливости, моля его удалить от него все зло:
Владыка, кто истину любит, кто зло ненавидит!
Зуэн, кто истину любит, кто зло ненавидит!
Истина в радости сердца к тебе праведностью приходит,
Тополь евфратский, ствол великий, словно скипетр,
для тебя возрастает,
Справедливость, оковы ее развяжи!
Зло, оковы его не развязывай!
Зло пусть спереди уходит, пусть сзади унесено будет!
Когда сердце твое встает во гневе,
То подобно змее, что яд выпускает,
ты на зло слюною плюешься! [187]
Нанна также склоняется к мольбе Лугальбанды и еще больше укрепляет его силы: «Зуэн внял его слезам, жизнь ему подарил. // Вернул
крепость его ногам» [187].
Наступает новый день – и на горизонте вновь начинает сиять Уту.
Герой снова обращается к нему с благодарственной молитвой, которая
удивительно перекликается с египетским гимном солнечному богу
Атону, ибо Уту также предстает как добрый отец, дающий всем силу,
всех согревающий и, как особо подчеркивает шумерский текст, заботящийся о бедных и слабых:
236
О Уту, пастырь ты страны, ты отец черноголовых!
Когда спать ты уходишь, люди с тобой спать уходят.
Уту, герой! Когда ты встаешь, люди с тобою вместе встают!
Уту, пока нет тебя,
Сеть на птицу не набрасывают, раб не спешит трудиться.
Тому, кто один идет, ты тому товарищ-брат.
Уту, там, где двое идут, там третьим ты идешь.
Тому, кто схватил узду, ты – охраняющие шоры.
Бедняка, слабого, кому нечем прикрыться,
Словно длинная ткань, свет лучей твоих кутает,
Покрывает тело рабыни-должницы,
словно одеяние белой шерсти. [188]
Уту дарует Лугальбанде «травы жизни» и «воды жизни», окончательно исцеляющие героя (как и в поэме «Нисхождение Инанны...»,
варьируется архетипический мотив «живой и мертвой воды»):
И тогда он, справедливый, тот, кто советуется с Энлилем,
Травам жизни расти повелел,
В быстром потоке, матери гор, воды жизни ему принес
1
.
Травы жизни он ртом жует,
Воды жизни рукой зачерпывает. [188]
Лугальбанда исцеляется и, добыв огонь с помощью двух кремневых
камней и щепочек, отколотых от днища деревянного сосуда, оставленного братьями, он выпекает на углях жертвенный хлеб и совершает
жертвоприношение. Затем он продолжает блуждать один в горах, охотясь на зверей и собирая дикие растения. В вещем сне ему дано повеление: убить дикого быка и жир его принести в жертву богу Уту. Кроме того, Лугальбанда должен убить «козла пестрого и козочку», вылить их кровь в специальную жертвенную яму, а жир разбросать
по равнине. Проснувшись, герой в точности выполняет повеление,
а затем готовит пищу и питье четырем главным богам шумерского пантеона – Ану, Энлилю, Энки и Нинхурсаг:
Лугальбанда, имя Энлиля призвав,
Ана, Энлиля, Энки, Нинхурсаг,
Он их пред ямою приглашает к пиру.
…Из этих приношений Лугальбанды
Ан, Энлиль, Нихурсаг, все лучшее они вкусили. [192]
Быть может, события, описанные в поэме «Лугальбанда и гора Хуррум», в какой-то степени объясняют, почему в сказании «Лугальбанда
и орел Анзуд» («Лугальбанда в далеких горах блуждает...»
2
) герой ока-
зывается в дремучем лесу в горах Забуа (где-то на Иранском нагорье):
Лугальбанда в далеких горах блуждает,
В горах Забуа бродит отважно.
Матери нет с ним – не даст совета,
1
Как предполагают исследователи, речь, возможно, идет о реке Тигр, ее горных вер-
ховьях.
2
Содержание поэмы впервые реконструировал С.Н. Крамер (см.: Крамер, С.Н.
История начинается в Шумере. С. 210–212). Наиболее полное издание шумерского текста и его новый перевод подготовил К. Вильке (см.: Wilcke, C. Das Lugalbandaepos). Важ-
ный отрывок, дополняющий текст, опубликовал В. Халло (см.: Hallo, W. Lugalbanda
Excavated). До сих пор не решен вопрос о том, не является ли первая поэма всего лишь
первой частью сказания о Лугальбанде и орле Анзуде. В любом случае взаимосвязь
между двумя поэмами очевидна: начало второй непонятно без первой.
237
Нет с ним отца – не даст наставленья,
Разумного друга нет с ним рядом,
Помощника мудрого в размышленье.
Сам себе Лугальбанда помощник мудрый. [192]
Лугальбанда, который «сам себе... помощник мудрый», предстает
в этой поэме как сметливый, очень проницательный юноша, наделенный гениальной интуицией. Он мечтает вернуться в урукское войско,
которое, как выясняется позже, находится на пути к Аратте. Для этого,
чувствует герой, ему необходимо встретиться с гигантской птицей –
орлом Анзудом и добиться его расположения: «Как бы орлу доставить
радость, // Орлу Анзуду доставить радость, // Угодить бы его супруге, // С его орлицей, с его орленком, // Вместе с ними попировать
бы!» [192]. Лугальбанда уверен, что благодарный орел поможет ему
найти урукский боевой стан, вернуться к братьям, особенно если
он угостит Анзуда бесподобным напитком богини Нинкаси – пивом:
Орел, напившись, возвеселится,
Анзуд, напившись, возвеселится,
В стан урукитов меня направит!
О Анзуд, подари мне путь к моим братьям! [193]
На огромном дереве, которое, судя по описанию, является вариацией мифологического архетипа arbor mundi – «мирового древа», символизирующего структуру мироздания («Его тень могучая далекие
горы // Плащом покрыла, обвила покрывалом, // Его корни – гигант-
1
ские змеи
, // Семь рек Уту их питают» [193]), Лугальбанда находит
огромное гнездо улетевшего на охоту исполинского орла, а в гнезде –
орленка. Умный Лугальбанда потчует орленка разными вкусными
яствами, которые должны ему понравиться больше, чем сырые мясо
и жир, а также всячески заботится о нем, украшает его (здесь нельзя
не различить лукавой улыбки, доброго юмора неизвестного древнего
автора):
Лугальбанда смекалист, поступает мудро:
В сладкую пищу – божье яство, –
Раденье к раденью добавляя,
Мед вливает, мед добавляет.
В гнезде орлином перед орленком угощенье расставляет.
Птенец пожирает жир овечий,
1
Показательно, что с «мировым древом» практически всегда связывается змея; см. далее сказание «Гильгамеш и дерево хулуппу». Вариацией «мирового древа» является
и библейское Древо Познания добра и зла, рядом с которым также появляется змей, искушающий первых людей.
238
А тот ему яство в клюв толкает.
Сидит орленок в гнезде орлином,
Он глаза ему сурьмою подкрасил,
Голову душистым можжевельником украсил,
Венец «Шугур» возложил на голову. [194]
Затем выбравшийся предусмотрительно из гнезда и затаившийся
в горах Лугальбанда ждет возвращения хозяина гнезда. И вот тот возвращается с гигантской добычей, гоня перед собой стадо горных быков, одного из них неся в когтях, а другого взвалив на шею. На подлете
к гнезду, когда до него еще оставалось большое расстояние, Анзуд
крикнул, призывая своего голодного птенца. К его удивлению, птенец
не откликается ни с первого, ни со второго раза, хотя раньше откликался всегда. Орел и его орлица стонут, объятые недобрым предчувствием, ибо им кажется, что кто-то похитил их детеныша. Каково же удивление Анзуда, когда он обнаруживает в гнезде живого, невредимого,
а главное – сытого и ухоженного орленка. Преисполненный лучших
чувств и сознания собственного достоинства, божественный орел, с которым считаются сами великие боги, «сын Энлиля» (типологически
этот образ соотносится со знаменитым орлом Зевса, но шумерский
орел гораздо самостоятельнее и значительнее) обещает щедро наградить того, кто позаботился о его птенце:
Я – вершитель судеб быстротекущих потоков!
Я – око истины, светлый советчик Энлиля!
Мой отец Энлиль меня поставил,
Привратником гор меня назвал он!
Я судьбы решаю – кто их изменит?
Тот, кто гнездо мое изукрасил,
Если ты бог – одарю тебя Словом,
Другом моим навеки станешь!
Если ты смертный – наделю Судьбою,
Да не встретишь в горах соперников,
Могучий герой, одаренный Анзудом! [195]
И тогда перед орлом показывается Лугальбанда, желающий здравия
Анзуду и его супруге, говорящий о том, что хочет побрататься с его орлятами. Растроганный Анзуд просит Лугальбанду высказать самое заветное желание, которое он исполнит (так включается архетипический
мотив дружбы человека и благодарного ему чудесного животного, и в
частности – широко распространенный сказочный мотив дружбы человека и орла, представленный и в аккадском эпосе об Этане, явно имеющем шумерские корни). Анзуд предлагает Лугальбанде богатство, славу, непобедимое оружие, но герой отказывается от этих даров и просит
239
только об одном: сделать его скороходом, чтобы он смог добраться
до своих соратников. Анзуд наделяет его ноги особой магической силой, и тот отправляется в путь. Орел, сопровождая некоторое время
Лугальбанду, просит никому не рассказывать о его чудесном даре
до поры до времени, ибо в душах людей часто добро уживается
со злом, и в этом не сразу можно разобраться. Текст изобилует весьма
показательными семантическими и синтаксическими параллелизмами,
недвусмысленно свидетельствующими о большой близости шумерских эпических сказаний к фольклору:
В поднебесье Анзуд несется,
По земле Лугальбанда несется.
Орел с небес озирает землю,
высматривает войско урукское.
Лугальбанда с земли следит за пылью,
вздымаемой войском урукским.
Говорит орел светлому Лугальбанде:
«Послушай меня, мой Лугальбанда,
Совет тебе дам, прими совет мой,
Слово скажу, со вниманием выслушай!
Все, что я тебе говорил, Судьбу, которой тебя одарил,
Друзьям своим не открывай,
Братьям своим не передавай!
В сердце добро со злом живет. Так-то вот!
Ну, я – к своему гнезду, ты – к войску своему!» [198]
Таким образом Лугальбанда вновь оказывается вместе с воинами
Энмеркара. Его неожиданное появление производит на них ошеломляющее впечатление, вызывает бурный прилив радости, что весьма экспрессивно и живо передано древним поэтом:
Завопили, закричали братья.
Братья его, други его
Пристают с расспросами к Лугальбанде:
«Ах, наш Лугальбанда, как же ты здесь очутился?» [198]
Однако, помня наказ орла, Лугальбанда не раскрывает им своей
тайны, но рассказывает, как он горные реки, словно воду из бурдюка,
выпивал, «травы речных долин поедал», «как голубь тучный, землю
топтал», «“мыльные” травы
1
гор пожирал» [198]. В общем-то Лугальбанда говорит правду, но друзья воспринимают это как нечто фантастическое, во что они в конечном счете поверили: «О, Лугальбанда!
Братья его, други его // Россказни эти приняли с верою» [198].
1
Имеются в виду травы, похожие на общеизвестный «мыльный корень» (или «кон-
ское мыло») и использовавшиеся для мытья и стирки.
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]