Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
О, дева! Сядет – яблонею цветет,
Ляжет – радость взорам дает,
Кедров тенистой прохладой влечет! [329]
Показательны традиционные эпитеты и сравнения, используемые
для описания женской красоты (эта красота великолепна и сладка, как
масло и сливки, уподоблена красоте телочки, или священной коровы;
сравнение же девушки с цветущей яблонью, а даруемого ею наслаждения – с благоуханием и тенистой прохладой кедров заставляет вспомнить топику библейской Песни Песней, уходящую корнями в древнюю
1
месопотамскую почву
). Текст шумерского заклинания великолепно
передает состояние влюбленного, пораженного любовной стрелой (дословно «стрелой-тростником» – первой известной нам вариацией любовной стрелы Эрота, или Амура):
К ней прикован мой лик – лик влюбленный,
Мои руки прикованы – руки влюбленные,
Мои очи прикованы – очи влюбленные,
Мои ноги прикованы – ноги влюбленные.
Ах, серебром пороги под ней,
синим камнем
Когда по лестнице она спускается!
Когда милая остановилась,
Когда милая брови сдвинула –
Милая с небес ветром повеяла,
В грудь юноши стрелой ударила. [329]
2
ступеньки под ней,
Ассалухи, видя плачевное состояние юноши, хочет ему помочь
и вопрошает об этом своего отца Энки. По совету Энки нужно вылить
в алебастровый сосуд молоко, сливки, масло священной белой коровы
и брызнуть на грудь девы. И тогда «дева открытую дверь не запрет, //
Друга в тоске его не оттолкнет, // Воистину следом за мною пойдет!» [329]. Вероятно, последние слова произносит уже сам юноша,
добивающийся любви «сладостной девы».
Собственно любовная лирика занимает скромное место в шумерской поэзии. Кроме того, она не является светской, как более поздняя
по времени египетская лирика Нового царства. Шумерская любовная
поэзия имела культовый характер, ибо была связана с центральным религиозным обрядом древней Месопотамии – обрядом «священного
брака» – брака между царем-жрецом и богиней-покровительницей города (ее замещала жрица) или между царем в образе бога-покровителя
1
При этом следует помнить, что в Песни Песней речь идет вовсе не о культовой про-
ституции.
2
В первой редакции перевода В.К. Афанасьевой – «лазурит».
271
города и жрицей богини плодородия. Во время правления III династии
Ура царь Шумера обычно выступал в роли Думузи – царственного жениха Инанны, которую замещала одна из жриц богини. «Священный
брак» выступал гарантом процветания Шумера, плодородия его стад
и полей, а также плодородия женского чрева. Ежегодно ритуалом «священного брака», свершавшегося в храме в особом священном покое
(гипар), открывался новый год по шумерскому календарю.
Именно к празднику «священного брака» писались многочисленные
свадебные и любовные песни, героями которых выступали Инанна и Ду-
1
. Некоторые из этих песен имеют форму диалога, а часто и ссоры
музи
между влюбленными, которые ведут себя как вполне обычные земные
люди. Так, в одной из песен – «Когда я, госпожа...» («Песня о любви
2
Инанны и Думузи»
) Думузи, ухаживающий за Инанной, уговаривает
ее обмануть мать – сказать ей, что пойдет попеть и поплясать с подругой
(«Подруга моя завлекла меня гулять, // Попеть-погулять, под бубен поплясать!» [133]), и под этим предлогом прийти к нему на любовное свидание: «А мы с тобою в лунном сиянье будем ласкать-обнимать друг
друга! // Я приготовлю светлое ложе, роскошное ложе, царское ложе! //
Ах, настает сладкое время, ах, придет веселье-радость!» [133].
Другая песня о любви Инанны и Думузи – «Если бы не мать
3
моя...»
– открывается диалогом между героями, а точнее – ссорой, ко-
торую затеяла надменная Инанна:
Если бы не мать моя,
на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Герой! Если бы не мать моя,
на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Если бы не мать моя Нингаль,
на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Если бы не Нингикуга,
на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Если бы не брат мой Уту,
на улицу и в степь тебя бы прогнали! [131]
Думузи же взывает к благоразумию Инанны и доказывает, что его
мать и отец – Туртур и Энки – ничуть не хуже ее родителей, его сестра
Гештинанна – ничуть не хуже сестры Инанны Нингикуги, а сам он –
не хуже бога Уту:
1
Обряду «священного брака» и связанной с ним поэзии посвящена отдельная книга
проф. Крамера. См.: Kramer, S.N. The Sacred Marriage Rite / S.N. Kramer. N. Y., 1969.
2
См.: Kramer, S.N. The Sumerian Sacred Marriage Texts / S.N. Kramer // Proceedings of
the American Philosophical Society. Vol. 107. № 6. P. 499–501; От начала начал… С. 133.
3
См.: Kramer, S.N. The Sumerian Sacred Marriage Texts... P. 493–495; От начала на-
чал... С. 131–133.
272
Девушка, не заводи ссоры!
Инанна, обменяемся речами достойно!
Инанна, не заводи ссоры!
Нинэгалла
1
, посоветуемся спокойно!
Мой отец твоего не хуже!
Инанна, обменяемся речами достойно!
Моя мать твоей не хуже!
Нинэгалла, посоветуемся спокойно!
Гештинанна сестры твоей не хуже!
Инанна, обменяемся речами достойно!
Сам я бога Уту не хуже!
Нинэгалла, посоветуемся спокойно! [131]
Однако все ссоры влюбленных кончаются примирением, лишь усиливая любовь. Как говорится в тексте, «речи, что сказаны, – речи желанья! // С ссорою в сердце вошло желанье!» [131]. Вторая половина
текста содержит ритуальное описание таинства «священного брака»,
уподобляющегося сверлению драгоценного камня:
Драгоценный камень! Драгоценный камень!
Пусть он просверлит
драгоценный камень!
Амаушумгальанна! Пусть он просверлит
драгоценный камень!
<…>
Светлая Инанна, могучая жрица! Он ей просверлил
драгоценный камень!
Драгоценный камень! Драгоценный камень!
Пусть он сверлит
драгоценный камень! [132]
Драгоценные камни шуба, выступающие в тексте как сакральные
эротические метафоры, представляли собой, как предполагают шумерологи, амулеты в виде цилиндрической печати. Как предполагает
В.К. Афанасьева, «вторая часть текста, сплошь построенная на метафорах и иносказаниях, давала описание обряда священного брака и,
возможно, включала слова, произносившиеся при вступлении в брак»
2
.
Песни-диалоги, исполнявшиеся во время обряда «священного брака»,
включали партии солистов и хоров.
Две любовные песни, относящиеся ко времени правления III дина-
стии Ура, написаны от лица жрицы богини Инанны (возможно, самой
1
Нинэгалла – «Хозяйка (Госпожа) дворца» (одно из именований Инанны).
2
Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал... С. 391. См. также подробнее:
Afanasieva, V. Zu den Metaphern in den Sumerischen Text UM29–16–37 (PAPS 107), einem
Lied des «Heiligen Hochzeit» / V. Afanasieva // Studies in Honour of I.M. Diakonoff. 1982.
S. 15–21.
273
жрицей) и пропеты в праздник «священного брака» перед царем ШуСуэном, имя которого сохранилось в текстах. Первую из них – «Светочу
дала рожденье...» – опубликовал Э. Кьера еще в 1924 г., однако перевод
ее был впервые выполнен А. Фалькенштейном только в 1947 г. Неизвестная поэтесса начинает свою песню с прославления Абисимти, матери царя Шу-Суэна, давшей «светочу рожденье», самого Шу-Суэна,
его жены Кубатум, затем перечисляет дары, полученные ею от царя
за «песни радости» (при этом имеются в виду и драгоценные подарки,
и любовные ласки):
Меня, оттого, что я песнь пропела,
одарил меня повелитель!
Острием златым, печатью лазуритовой
одарил меня повелитель!
Кольцами злата-серебра одарил меня повелитель!
Повелитель, сколь желанен для меня твой дар,
Очи твои да не нарадуются!
Шу-Суэн, сколь желанен для меня твой дар...
(Здесь и далее перевод В. Афанасьевой)
1
Финал песни представляет собой диалог между царем и жрицей богини Инанны (естественно, написанный жрицей), в котором прославляется телесная красота вступающих в «священный брак» и наслаждение, даруемое брачным ложем. Особенно показательна эротическая
метафорика, в которой прелести возлюбленной уподоблены пьянящему напитку:
О небес любимица, моя шинкарочка, пиво ее сладостно,
И как пиво ее сладостно, лоно ее сладостно,
О, сколь пиво это сладостно!
И устам ее подобно, лоно ее сладостно,
О, сколь пиво это сладостно!
Брызжущее пиво ее сладостно!
2
Подобная метафорика свойственна любовной поэзии всего месопотамского и ханаанейского региона (возможно, под влиянием шумерской традиции) и находит отзвук (безусловно, преображенный) в Песни Песней, где любовные ласки уподоблены вину, точнее – они лучше
вина: «Пусть уста его меня поцелуют! // Ибо лучше вина твои ласки!»;
«Сколь хороши твои ласки, сестра моя, невеста, // Cколь лучше вина...» (Песн 1:2; 4:10; здесь и далее перевод И. Дьяконова)
1
Цит. по: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 215.
2
Там же.
3
Поэзия и проза Древнего Востока. С. 625, 631.
3
.
274
Вторую из любовных песен, пропетых царю Шу-Суэну, обнаружил
профессор Крамер в Стамбульском музее в 1951 г., где он исследовал
еще никем не изученные клинописные таблички. Ученый так описал
свое открытие: «И вот мне попалась на глаза табличка № 2461, лежавшая в одном из ящиков среди множества других фрагментов. Меня
прежде всего привлекла отличная сохранность этой таблички. Вскоре
я понял, что передо мной разделенная на строфы поэма, в которой воспеваются красота и любовь: преисполненная радости невеста славит
в ней царя по имени Шу-Суэн, правившего Шумером почти 4000 лет
назад. Я перечитал табличку еще два раза, пока не убедился, что глаза
меня не обманывают. Передо мною лежала одна из самых древних любовных песен, начертанных человеческой рукой»
1
. Вскоре профессор
Крамер понял, что это не просто любовная песня, но песня, написанная именно к празднику «священного брака». Несмотря на предельную
обобщенность образов и ритуальное назначение текста, он прекрасно
выражает силу и страстность чувств человека:
Ты, пьянящий сердце мое любимый мой,
Что за краса твоя радостная, сладостная – душистый мед,
Ты, пронзивший сердце мое, любимый мой,
Что за краса твоя радостная, сладостная – душистый мед.
Ты захватчик мой, все дрожит во мне,
Желанный, влеки же скорее на ложе,
Ты захватчик мой, все дрожит во мне,
Победитель, влеки же скорее на ложе.
...Все услады – знаю, чем усладить тебя,
О желанный, до зари на ложе,
Твое сердце – знаю, как веселить его,
Победитель, до зари на ложе.
...То, что сладость тебе, того касайся,
Ту медовую сладость ищи руками,
Сминай, словно ткань, своими руками,
Словно ткань дорогую, рви руками.
Песнь баль-баль для Инанны.
(Перевод В. Афанасьевой)
2
Для песни характерно четкое строфическое построение, обилие по-
второв, наличие простейшей рифмы. На уровне стилистики и топики
1
Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 212–213.
2
Цит. по: Там же. С. 213–214.
275
здесь также обнаруживаются переклички с Песнью Песней, где уста
невесты, ее поцелуй, как и вообще любовные ласки, уподобляются
сладости, сотовому текучему меду, смешанному с молоком: «Сладкий
сот текучий твои губы, невеста, // Мед и млеко под твоим языком...»
1
(Песн 4:11
; ср. также 5:1).
В еще большей степени типологическое сходство со стилистикой
и топикой Песни Песней проявляется в любовных песнях-диалогах,
именовавшихся шумерами «песни-разговоры Инанны». Однако, как
указывает В.К. Афанасьева, «намек на Инанну и Думузи в этих текстах
может восприниматься как реминисценция культового действа. В реальности песни могли иметь хождение и в быту, являясь частью светского брачного обряда, и даже просто исполняться как любовные
2
песни»
. Одной из таких песен-диалогов является «О моя луби-лубилюба...»3, в начале которой звучат ласкательные звукосочетания луби-
лаби, сохраненные в переводе В.К. Афанасьевой и очень удачно дополненные близкими по звучанию русскими люба-лада:
О моя луби-луби-люба,
О моя лаби-лаби-лада, родимой матушки услада!
О вино мое живящее, мед пьянящий мой,
о ты, сладость уст своей матушки!
Очей твоих взгляды пристальные приятны мне,
приди, сестра моя любимая!
Твоих уст приветы приятны мне, о ты,
сладость уст моей матушки!
Твоих губ поцелуи на груди моей приятны мне,
о, приди, сестра моя любимая!
О сестра моя, зерна пива твоего хороши, о ты,
сладость уст своей матушки!
Хмель вина твоего жгучего мне хорош,
о, приди, сестра моя любимая! [137–138]
Весь монолог жениха и далее построен на чередующихся рефренах
«О ты, сестра моя любимая!» и «О ты, сладость уст своей матушки!»,
как монолог невесты – на рефрене «О мой брат (брат мой) с прекраснейшим ликом!» Показательно, что и в шумерской поэзии, как и в египетской, влюбленные обращаются друг к другу «сестра» и «брат».
В монологе девушки обнаруживаются дословные переклички с Песнью
Песней: «Свою правую ты возложил мне на лоно, // Твоя левая под
моей головою...» [138]; «Его левая – под моей головою, // А правой
1
Поэзия и проза Древнего Востока. С. 631.
2
Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал... С. 392.
3
См.: Alster, B. Sumerian Love Songs / B. Alster // Revue d’Assyriologie et d’Archéologie
orientale. 79. Paris, 1985. P. 142–152; От начала начал... С. 137–139.
276
он меня обнимает...» (Песн 2:6; 8:3)1. Безусловно, это еще раз подтверждает, что древнееврейская любовная поэзия вырастала в опре деленном
контексте, который оказывал влияние на ее топику и стилистику, однако
это вовсе не означает, что Песнь Песней складывалась как запись ритуала «священного брака». Более того, Песнь Песней подвергает архаическую семантику и символику «священного брака» кардинальному переосмыслению в русле монотеистического мировосприятия
2
.
Несмотря на преимущественно культовое, ритуальное назначение,
шумерские любовные песни живо и достоверно отражали чувства
и настроения реального человека, прокладывая русло любовной поэзии в мировой литературе.
Тексты Эдубы
Большую группу шумерских литературных текстов составляют так
называемые тексты Эдубы. Эдуба (также Эдубба, Э-дубба – букв. «дом
табличек») – так называлась шумерская школа. Ни об одной из школ
древнего мира (систем школьного образования) мы не знаем так много, как о шумерской школе, ибо ученые располагают большим количеством табличек, по которым учились шумерские школьники и которые
они сами исполняли, подражая учителям. Учебные тексты относятся
к самым древним находкам в Двуречье и датируются концом 4-го – началом 3-го тыс. до н.э. В 3-м тыс. до н.э. шумерская школа достигает
своего расцвета. Школы были подлинными очагами шумерской культуры. Здесь давалось универсальное по тем временам образование:
ученики учились не только трудному искусству клинописи, но и изучали математику (до нас дошли математические таблицы), богословие,
ботанику, зоологию, минералогию, географию, лингвистику, литературу (при этом и сами упражнялись в сочинении литературных текстов).
Обучение строилось по принципу лингвистической классификации
(обучение другим предметам неизбежно было связано с обучением
письму, лексике и грамматике). Лексика разделялась на группы, в которых слова и выражения были связаны общим смыслом. Эти группы
слов заучивались и переписывались учениками, пока они не привыкали грамотно воспроизводить их. До нас дошли длиннейшие списки названий животных и растений, птиц, насекомых, камней, минералов
и т.д., списки сложных существительных, глагольных форм. Ученики
переписывали и заучивали наизусть поэтические тексты объемом от
50 до 1000 строк, и во многом их успехи определялись тренированностью
1
Поэзия и проза Древнего Востока. С. 627, 636.
2
См.: Синило, Г. В. Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. / Г.В. Сини-
ло. Минск, 2012. Кн. 1. С. 170–192.
277
их памяти. Школьные учителя – уммиа (букв. «знающий человек»)
создавали образцовые литературные тексты, содержащие поучения
или рассказывающие о школьной жизни, а также учили писать подобные сочинения своих учеников (несомненно, именно из учительской
среды выходили очень многие талантливые шумерские поэты, равно
как и из воспитанников Эдубы).
Итак, литературные тексты Эдубы – это во-первых, произведения
о школьной жизни, во-вторых – дидактические сочинения (поучения,
споры-диалоги), в-третьих – афористика, пословицы, поговорки, басни. Исследователи были удивлены, обнаружив среди древнейших
учебных текстов (XXVII в. до н.э.) сборник пословиц и поговорок (собирание такого рода произведений традиционно считалось явлением
гораздо более позднего времени). Очевидно, это объясняется тем, что
очень лаконичные и выразительные тексты было удобно использовать
для обучения, переписывания, запоминания.
Тексты Эдубы очень живо и непосредственно, используя разговорную речь того времени, рисуют жизнь шумерской школы, обычные
школь ные будни. Одна из поэм, впервые реконструированная С.Н. Крамером из 21 отрывка и отдельных фрагментов, хранящихся в музеях
Пенсильвании, Стамбула и Парижа (в Лувре), и опубликованная
в 1949 г., описывает день школьника (до этого отдельные ее фрагменты
были переведены и исследованы Т. Якобсеном и А. Фалькенштейном).
1
А. Фалькенштейн назвал поэму «Сын дома табличек»
2
«Школьные будни»
, о которых он рассказал в главке с соответствую-
щим названием в своей книге «История начинается в Шумере»
, а Крамер –
3
; в русском переводе В.К. Афанасьевой текст именуется в соответствии с его
первой строкой – «Школьник, куда ты сызмальства ходишь?» – с под-
4
заголовком «Сочинение о школьном обучении»
. Это одно из первых
произведений о жизни Эдубы, которое стало известно ученым и всему
остальному миру. Оно начинается с вопросов, обращенных к ученику:
«Школьник, куда ты сызмальства ходишь?»
«Я хожу в школу».
«Чем же ты занимаешься в школе?»
«Я табличку мою изучаю, завтрак мой потом съедаю.
Вот табличку мою я сделал, написал ее, закончил.
1
Falkenstein, A. Der Sohn des Tafelhauses / A. Falkenstein // Die Welt des Orients. 1948.
№ 1/3. S. 172–176.
2
Kramer, S.N. Schooldays: A Sumerian Composition Relating to the Education of a
Scribe / S.N. Kramer // Journal of the American Oriental Society. 1949. № 64. P. 199–215.
3
См.: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 24–27.
4
От начала начал... С. 341–344. Впервые перевод В.К. Афанасьевой опубликован
в книге С.Н. Крамера «История начинается в Шумере».
278
Копии мои поставив,
К полудню задания мои подготовив,
Школьные занятья окончив – я могу идти домой.
Я спешу домой, где отец меня ждет.
Вот заданье мое я ему рассказал,
Табличку мою ему прочитал – очень доволен мой отец. [341]
Судя по всему, этот школьник совсем еще мал, ибо он говорит отцу:
«Пить хочу – напои меня. // Есть хочу – накорми меня. // Ноги помой
мне, уложи в кровать – я лягу спать» [341]. А утром шумерский школьник спешит в школу и так же, как современный, боится опоздать, только последствия для шумерского ученика были гораздо хуже: в шумерской школе существовали телесные наказания:
Матушка мне два хлебца дала – прямо пред нею я и поел.
С собою мне матушка два хлебца дала – и в школу я побежал.
А в школе наставник: «Ты что опоздал?» – так он сказал.
Все внутри у меня затряслось.
Вот к учителю я подошел, вот ему поклонился я.
Школьный «отец» мой табличку мою посмотрел
И, ее поломав, ударил меня. [341]
В этот день ученику явно не везло: учителя, воспитатели и надзиратели сплошь делали ему замечания и беспрерывно наказывали его. Воистину, это был «черный день» для школьника, а в шумерской школе
царили суровые нравы:
Учитель, за школьными правилами следя,
С надзирателем вместе: «Ты на улицу глядишь,
ты не почистил своего платья!» –
И меня ударил.
...А тот, кто за поведеньем следит: «Без разрешения моего
что ты болтаешь?» –
И меня ударил.
...А учитель черчения: «Без разрешения моего
почему встаешь?» –
И меня ударил.
А сторож, что в воротах стоит: «Без разрешения моего
почему ты выходишь?» –
И меня ударил.
А другой надзиратель: «Без разрешения моего
что берешь?» –
И меня ударил.
А учитель шумерского: «По-шумерски плохо ты говоришь!» –
И меня ударил.
А мой учитель: «Твоя рука нехороша!» – и меня ударил. [342]
279
«Твоя рука нехороша!» – это значит, что табличку, написанную
школьником, признали абсолютно негодной. Ученик страшно расстроен, он близок к отчаянью: «Я ученье ненавижу! Я к ученью неспосо-
бен! // Учитель мой слова со мною не молвит!» [342]. Школьник предвидит, что его вообще могут отчислить из школы. Вопреки отчаянию,
в нем очень сильно желание учиться, и он, рассказывая отцу обо всех
своих злоключениях в школе, говорит: «Писцовую грамоту да осилю! //
Среди младших учеников школы, // Среди “старших братьев” учиться
да разрешат мне! // Дай ты ему плату, пусть найдет к тебе дорогу! //
От счетов-расчетов да освободит он! // Да будет принято решенье
о школе! // Учеников школы считая, пусть и меня к ним присчитает!» [342]. Тем самым ученик предлагает отцу пригласить учителя домой, одарить его подарками и как следует угостить. С.Н. Крамер называет героя поэмы «первым подхалимом в истории школы»
1
. Но, как
предполагают современные шумерологи, таков был кодекс поведения,
предписанный в шумерской школе (поэма и представляла его, имела
назидательный смысл и, вероятно, была написана одним из учителей
Эдубы). Показательно, что дома, в раскованной обстановке, ученик демонстрирует перед своим отцом и учителем блестящие знания:
Отец внял словам ученика.
Учителя школьного он позвал,
В дом пригласил, на место почета его посадил.
Школьник служил ему, пред ним он встал
И все, что грамоте он постиг,
Отцу своему он показал.
Отец его с ликующим сердцем
Отцу школьному радостно молвит:
«Вот малыш мой руку раскрыл,
и ты мудрость свою в нее вложил.
Грамотейную мудрость, всю искусность ее ты ему открыл.
Все решения, все вычисления,
все толкования ты ему объяснил,
Познание, сокровенность его – тем сиянием его озарил!» [343]
Отец ученика чрезвычайно признателен школьному учителю
и стремится всячески отблагодарить его: «Добрый елей на живот
и спину, словно воду, ему излили. // В новое платье обрядили, хлебомпищей одарили, кольцами руки его украсили» [343]. Благодарный учитель, которого так хорошо приняли и вознаградили в доме ученика,
произносит особое благословение своему воспитаннику, призывая
на помощь покровительницу писцовой мудрости – богиню Нидабу:
1
Крамер, С.Н. История начинается в Шумере. С. 25.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]