Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
что богиня перечисляет ме стражам Эредуга, чтобы подчеркнуть, что
она их законно увозит из города).
Однако протрезвевший Энки (буквально сказано: «пиво из него
1
вышло»
) вскоре удивленно замечает, что ме нет на их обычном месте.
Но он ничего не помнит и расспрашивает о случившемся Исимуда.
Энки перечисляет ме и многократно перебивает себя вопросом: «Где
они?» На это следует неизменый ответ Исимуда: «Мой господин все
отдал своей дочери» [52–53]. Энки впадает в страшный гнев, пытаясь
найти виновного. В ответ на его вопли ему указывают на лягушку (!),
которую он и убивает, вымещая на ней свою злость:
Дом Энки словами его не пренебрегал,
Многомудрому, кто решения принимал, кто громко вопил,
«Там, у засова ворот лягушка квакала», – так ему сказали.
Место она, мол, показала.
Энки схватил лягушку за правую лапу.
В покои светлые свои вошел.
Он взял в руку дубинку сосновую, самшитовую.
Он швырнул ее птицам небесным.
Он швырнул ее рыбам бездны.
...он разбил.
...он разбил [53].
Кажется, в тексте явно присутствуют юмористические черты: очень
уж смешон могучий бог, вымещающий злость от сознания собственной вины на маленькой лягушке. Раскаиваясь в своей неуместной щедрости, Энки повелевает догнать Небесную барку Инанны и захватить
ее, а Инанну пешком отправить в Урук. В помощь Исимуду он дает
пятьдесят морских чудовищ (классический мотив чудесных помощников, свойственный волшебной сказке). Исимуд догоняет Инанну и передает ей требование Энки вернуть ме. Инанна страшно возмущена
тем, что Энки нарушил свое слово, и, иронизируя, говорит, что тогда
и слова его, сказанные Исимуду, не нужно воспринимать серьезно:
Отец мой мне сказанное изменил?
Слова свои праведные преступил?
Слова великие свои обесчестил?
Отец мой неправду сказал, неправду изрек!
Ложно именем силы своей, именем Абзу клялся?
Ложно тебя ко мне послал! [54]
Тогда по знаку Исимуда морские чудовища набрасываются на барку
Инанны, но ей на помощь приходит ее посланец Ниншубур (точнее –
1
Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал... С. 366.
181
Нин-Шубура – «госпожа-свинья», скорее всего – гермафродит; в различных языческих культурах гермафродиты фигурируют в культах плодородия). На каждой из семи стоянок от Эредуга до Урука морские чудовища нападают на Небесную барку Инанны, но Ниншубур отражает
их натиск, а «Инанна Сути – дары свои – в ладье небесной дальше везет» [55]. Так богиня благополучно достигает Урука и выгружает на берег божественные ме при всеобщем ликовании жителей города. Как
можно понять из очень поврежденного финала, возмущенный Энки сам
явился в Урук, чтобы забрать ме, но Инанна, препираясь с ним, отказывается их вернуть. Исследователи предполагают, что в конце появляется
сам Энлиль, чтобы восстановить порядок и вернуть ме на их законное
место (так, например, считает Г. Флюгге), однако, судя по реконструкции финальных строк В.К. Афанасьевой, Инанна возражает и Энлилю.
Разрушенная последняя табличка не позволяет достоверно судить, чем
закончился спор и как ме были возвращены в Эредуг.
Одна из мифологических поэм, связанных с Инанной, представляет
интересную параллель к знаменитому библейскому сюжету о Каине
(земледельце) и Авеле (пастухе) и, возможно, проливает некоторый свет
на его архаический мифологический подтекст. Полный текст поэмы, условно именуемой исследователями по-разному – «Думузи и Энкимду»,
«Пастух и земледелец», «Спор между пастухом и земледельцем», «Спор
между скотоводством и земледелием», точнее же всего – по первой строке: «Разговор. Он сестре говорит ласково...» [127], стал известен в целостном виде в 1952 г., когда А. Фалькенштейн, объединив два фрагмента на двух табличках, до того воспринимавшихся как разные тексты, доказал, что это единое произведение. Оно содержит 145 строк, при этом
Я. Ван Дийк полагает, что по-прежнему не хватает около пятидесяти
строк – принятого в шумерских сказаниях мифологического пролога,
1
вводящего события в общемировой, космический контекст
.
Непосредственным сюжетом поэмы является сватовство женихов
к богине Инанне и выбор ею супруга. Открывается произведение диалогом между Инанной и ее братом – богом солнца Уту. Речь идет
об изготовлении свадебного покрывала для Инанны, и из диалога вырисовывается весь процесс выращивания льна и производства льняного полотна, причем в форме фольклорных предсвадебных, игровых
и рабочих песен. Например:
«Хозяюшка, стебли льна принесу тебе.
Инанна, стебли льна принесу тебе».
1
См.: Van Dijk, J. La sagesse suméro-accadienne / J. Van Dijk. Leiden, 1953. P. 65–85.
(Chap. IV. Dumuzi et Enkimdu: Le Pasteur et la laboureur).
182
«Брат, когда стебли льна принесешь мне,
Кто отобьет их для меня, кто отобьет их для меня?
Стебли эти, кто отобьет их для меня?»
«Сестра, того, кто отобьет, приведу.
Инанна, того, кто отобьет, приведу».
«Брат, когда приведешь того, кто отобьет,
Кто спрядет их для меня, кто спрядет их для меня?
Стебли эти, кто спрядет их для меня?»
«Сестра, того, кто спрядет, приведу.
Инанна, того, кто спрядет, приведу». [127]
И так далее, в тех же формах и выражениях обсуждается процесс
изготовления свадебного покрывала. При этом у Уту есть достойный
«кандидат» в супруги для Инанны – бог пастушества и скотоводства
Думузи: «Царь да подарит тебе радость. // Владыка загона да пода-
рит радость» [127]. Однако у Инанны уже есть избранник – бог земледелия Энкимду:
О нет, избранник моего сердца, избранник моего сердца,
Мой избранник, о ком мое сердце сказало,
Он без лопаты зерно сгребает.
Он закрома зерном заполняет.
Землепашец, он горы зерна взгромождает.
Пастух же в загоны овец загоняет. [128]
Уту продолжает ласково, но настойчиво уговаривать Инанну выйти
замуж за Думузи, доказывая, что занятие пастуха – священно, что
именно он – царского рода (напомним, что все цари Шумера именовались пастырями), а Энкимду ей не пара:
Как малая девочка, ты неразумна.
Дева Инанна, загон пастуха – священен.
Над бороздой кто склоняется – тебе ли он пара?
Инанна, тот, кто следит за канавами, – тебе ли он пара?
Супругом твоим пастух да станет!
1
<...>
...Сестрица, да станет пастух тебе мужем!
Дева Инанна, отчего ты не хочешь –
Хороши его сливки, его молоко превосходно.
Все, что рука пастуха производит, – прекрасно.
Инанна, да будет Думузи тебе супругом!
Ты, кто сияющими каменьями вся изукрашена,
отчего ты не хочешь?
Хороши его сливки, ты будешь их пить с ним вместе,
Ты, сень царей, отчего же ты не согласна? [128–129]
1
Здесь лакуна – разрушено примерно пять строк текста.
183
Инанна упорно отказывается, ибо в ее глазах Энкимду, который
«растит изобильные травы и злаки», лучше, чем пастух, который может ей дать всего лишь покрывало из грубой шерсти (не стоит забывать, что все произведение – спор-состязание земледелия и скотоводства, типичный для шумерской культуры, любившей подобные произведения в жанре – адаман-дуг-га – спора-диалога: «Зерно и Овца»,
«Мотыга и Плуг», «Лето и Зима», «Серебро и Медь», «Дерево и Тростник», «Птица и Рыба» и т.д.):
Да не будет пастух мне супругом!
Покрывалом из новой шерсти меня не покроет!
С ним вдвоем дабы лечь – не промолвлю ни слова!
Я, дева, да возьмет меня земледелец!
Землепашец, кто растит изобильные травы!
Землепашец, кто растит изобильные злаки! [129]
Далее вновь следует лакуна, и более обширная: разрушено более
15 строк. Возможно, именно здесь следовала речь землепашца Энкимду, который восхвалял свое дело, судя по тому, что дальше это делает
пастух Думузи. Отсутствие плавных переходов в тексте заставило исследователей предположить, что текст исполнялся особым образом –
с мимическим сопровождением, т.е. разыгрывался как особое действо.
Это подтверждается и заключительной строкой – «Для исполнения»
(т.е., возможно, для представления). Я. Ван Дийк считает, что текст носил не столько культовый, сколько светский характер и мог разыгрываться перед одним из царей III династии Ура, в годы правления которой он и создан. Тогда перед нами образец специфического шумерского театра.
После лакуны в тексте появляется новый персонаж, о котором уже
шла речь заочно, – Думузи. Он произносит длинный и красочный монолог, в котором перечисляет достоинства свои и своего дела и доказывает, что он ничуть не хуже землепашца, что землепашец не сможет
жить без него, как он без землепашца, что, в сущности, процветание
Шумера строится на их совместных усилиях:
184
Землепашец и я, землепашец и я.
Чем это лучше меня землепашец?
Если он даст мне муки своей белой,
Я ему, землепашцу, дам овец моих белых.
Если он даст мне лучшего пива,
Я ему, землепашцу, молока дам густого.
Если он даст мне сладкого пива,
Я ему, землепашцу, дам моей простокваши.
Если он даст мне пива цеженого,
Я ему, землепашцу, дам взбитых сливок.
Если он даст мне легкого пива,
Я ему, землепашцу, молока дам с травами.
Если он даст мне своих сладких фруктов,
Я ему, землепашцу, молока дам смешанного,
ото всех от тварей.
Если он даст мне хлебов своих сладких,
Я ему, землепашцу, дам сыров медовых.
Если он даст мне фасоли мелкой,
Я ему, землепашцу, дам сыров своих мелких.
Больше, чем сможет он съесть,
Больше, чем сможет он выпить,
Сливок дам я ему в избытке,
Молока густого дам в избытке!
Чем же лучше меня землепашец? [130]
Уже из этого монолога очевидно, что пастух Думузи обладает миролюбивым характером, способным на компромисс, но и упорным в достижении цели (этим он напоминает знаменитых библейских пастухов-скотоводов – избранников Божьих – Авраама, Исаака, Иакова, Моисея, Давида). Как можно понять из контекста, Думузи удается
переубедить Инанну и добиться ее расположения и согласия на брак
с ним. Довольный, он погнал своих овец «по холмам-полям орошенным» [130]. Однако на этих «холмах-полях орошенных» его встречает
хозяин полей – Энкимду. В тексте не совсем понятно, кто же пытается
затеять ссору, но, судя по всему, это делает Энкимду, ведь это он подходит с какой-то целью к Думузи:
К пастуху на полях орошенных,
К пастуху землепашец подходит.
К Думузи хозяин канав и каналов подходит,
В степи пастух на равнине, он хотел завести с ним ссору.
Пастух Думузи в степи на равнине,
он хотел завести с ним ссору. [130]
Ссора уже готова вспыхнуть, и это сближает шумерский сюжет
с библейской притчей о Каине и Авеле. Интересно, что, согласно одному из древних толкований в еврейской традиции, ссора между Каином
и Авелем имела несколько причин, в числе которых были причины религиозные (зависть и ревность к Богу), материальные (спор об отцовском наследстве и владении землей) и спор из-за женщины (как и в
шумерском тексте). В еврейских постбиблейских сказаниях утверждается также, что непосредственный накал страстей, в результате которого Каин убил Авеля, возник из-за того, что Каин стал прогонять Авеля
с земли, мотивируя это тем, что земля принадлежит только ему. Он по-
185
гнался за Авелем, настиг его на холме, между ними завязалась борьба.
При этом Авель оказался сильнее, но Каин убил его с помощью коварства. Нечто похожее – в смысле причины ссоры – можно увидеть в шумерской поэме. Возможно, подошедший к Думузи Энкимду также стал
предъявлять сопернику права на поля, на которых бог-пастух пасет
свои стада. Возможно также, если учесть мимическое сопровождение,
что между героями завязалась борьба, в которой Думузи оказался
сильнее. Так, В.К. Афанасьева, отнюдь не касаясь параллелей между
шумерским сказанием и библейским, а также постбиблейским толкованием последнего, пишет: «Поскольку непонятно мирное настроение
землепашца, можно предположить, что сцена борьбы разыгрывалась
мимически, и землепашец, признав превосходство пастуха, готов усту-
1
пить ему невесту и принести дары на свадьбу»
.
Далее мы действительно слышим – и без всякого логического перехода – слова миролюбиво настроенного Энкимду, предлагающего Думузи пользоваться всеми его владениями – полями и каналами:
Я и ты, о пастух, я и ты, о пастух,
О чем нам с тобою спорить?
Да едят траву твои овцы на земле орошенной,
Твои овцы по нивам моим пусть проходят.
Хлеб едят, на нивах Урука пасутся.
Твои ягнята, твои козлята в канале моем Исуругале
да напьются. [130]
В свою очередь Думузи, оценив великодушие Энкимду, предлагает
ему свою дружбу и приглашает его на свою свадьбу с Инанной:
Я – пастух, и на моей свадьбе
Землепашец воистину другом мне станет!
Землепашец Энкимду – моим другом,
землепашец – моим другом,
Воистину он мне станет! [130]
Поэма завершается традиционной концовкой:
В споре пастуха с землепашцем,
Дева Инанна, сладка хвала тебе!
Для исполнения. [131]
Таким образом, шумерский спор земледельца и пастуха завершается совершенно иным исходом, нежели трагическая история Каина
и Авеля. В библейской притче, где на первый план выходит в первую
1
Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал... С. 390.
186
очередь этический смысл и запрет братоубийства, вообще пролития
крови, иное наполнение получают и характеры героев: кроткий Авель
и ревнивый и вспыльчивый Каин, совершающий тягчайшее преступление. В шумерском тексте есть только намек на ревность – сначала
со стороны Думузи, затем – Энкимду, но в целом оба героя демонстрируют миролюбивый характер. Однако показательно, что в основе обеих историй оказывается одно и то же предпочтение, вероятно, значимое для древнего сознания, но не находящее пока внятного научного
объяснения – предпочтение пастуха земледельцу, ведь Инанна в конце
концов выбирает пастуха Думузи.
Культ Думузи (вавилонского Ду’узи; в библейской версии – Там-
1
муз
) был чрезвычайно популярен в Месопотамии, как и культ Инанны. Брак их символизировал плодородие и процветание и являлся главным священным обрядом Шумера, приуроченным к началу нового
сельскохозяйственного года: царь Шумера (в частности, города Ура)
в облике Думузи ежегодно вступал в брак со жрицей богини Инанны,
символически замещавшей ее самоё. Культы Инанны и Думузи представляли собой культы умирающих и воскресающих богов, подобно
египетским Осирису и Исиде или греческим Дионису, Адонису, Персефоне (в их основе – культы плодородия и оплодотворения, умирания
и возрождения природы).
О путешествии богини Инанны в подземное царство и трагической
судьбе ее супруга Думузи рассказывается в одном из самых поэтичных
шумерских сказаний, тесно примыкающем к космогоническим и этиологическим мифам, – сказании, получившем условное название «Нисхождение Инанны в подземное царство», или, по первым словам текста, – «С Великих Небес к Великим Недрам...»
2
Поэма говорит о законах подземного мира и содержит в себе одну из древнейших легенд
о воскресении из мертвых. В шумерской версии это тесно связано
с необходимостью сохранения равновесия между «верхом» и «низом»
и замены «за голову – голову», а также с идеей невинной искупительной жервы. Кроме того, это произведение наиболее ярко демонстрирует особенности шумерской поэтики и поэтической техники.
1
Культ Таммуза был столь популярен, что им в период вавилонской гегемонии на
Ближнем Востоке увлекались и некоторые израильтяне, исповедовавшие веру в Единого
Бога, за что их сурово порицали пророки (см.: Иез 8:14).
2
См.: Kramer, S.N. Inanna’s Descent / S.N. Kramer // Journal of Cuneiform Studies.
4 (1950). P. 199–214; 5 (1951). P. 1–17; Kramer, S.N. Cuneiform Studies and the History of
Literature: the Sumerian sacred Marriage Texts / S.N. Kramer // Proceeding of the American
Philosophical Society. Vol. 107. 1963. № 6. P. 514–515; Kramer, S.N. Dumusi’s Annual
Resurrection: an important correction to «Inanna’s Descent» / S.N. Kramer // Bulletin of the
American Schools of Oriental Research. 183. October 1966. P. 31. Первый полный перевод
поэмы, составленный из разных версий сказания, выполнен В.К. Афанасьевой и опубликован в 1973 г.; см.: Поэзия и проза Древнего Востока. С. 144–155 (коммент. – с. 667–670).
187
Поэма начинается с того, что Инанна решила спуститься «с Великих Небес к Великим Недрам». Какая бы то ни было четкая мотивировка ее решения, как это и свойственно многим древнейшим текстам,
отсутствует (вероятно, она оставалась за рамками произведения и была
хорошо известна как автору, так и читателю). Можно лишь предположить, что честолюбивые желания побуждают Инанну, владычицу «великого верха» (само ее имя происходит от Нин-ан-на, что означает
«владычица неба», а также «звезда солнечного восхода», т.е. планета Венера; о себе богиня говорит: «Я – Инанна места, где восходит Уту»
1
),
стать также и владычицей «великого низа», т.е. подземного царства –
Кура. Текст не дает четкой мотивировки, но зато с помощью величавых
эпических повторов детально изображает, как происходит действие:
С Великих Небес к Великим Недрам помыслы обратила.
Богиня с Великих Небес к Великим Недрам
помыслы обратила.
Инанна с Великих Небес к Великим Недрам
помыслы обратила.
Моя госпожа покинула небо, покинула землю,
в нутро земное она уходит.
Инанна покинула небо, покинула землю,
в нутро земное она уходит.
Жреца власть покинула, власть жрицы покинула,
в нутро земное она уходит.
В Уруке храм Эану покинула, в нутро земное она уходит.
В Бадтибире Эмушкаламу покинула,
в нутро земное она уходит.
В Забаламе Гигуну покинула,
в нутро земное она уходит. [139–140]
И далее – еще четыре храма, которые покидает Инанна (перечисляются семь главных храмов семи городов Шумера, в которых почитали
Инанну и в которых стояли ее статуи). Древнего поэта не заботит правдоподобие изображаемого, его задача – навеки отпечатать в сознании
читателей самый момент ухода богини, его бесповоротность и окончательность. Переходный от устного к письменному характер шумерской
поэзии сказывается в огромном обилии повторов, которые создают
особую магию поэтического текста, усиливают воздействие слова и одновременно способствуют запоминанию. Повторяются не только отдельные слова и выражения, не только целые строки, но зачастую
и огромные периоды. Часто используется анафорический повтор и, как
1
См.: Афанасьева, В.К. Комментарий // От начала начал... С. 393. В поэтическом пе-
реводе эта фраза передана В.К. Афанасьевой как «Я – звезда солнечного восхода!» [142].
188
в процитированном фрагменте, развернутая эпифора, спорадически
возникает нечто, напоминающее рифму.
Итак, собрав загадочные «тайные силы» (их семь – одно из древнейших сакральных чисел, играющее очень важную роль и в библейских текстах; возможно, речь идет об особых семи ме, которыми владеет богиня), нарядившись в лучшие одежды, надев особые украшения
(деталей туалета богини также семь, и, возможно, они и выступают воплощениями семи ме), Инанна отправляется в подземное царство:
На ее голове – венец Эдена1, «Шугур»2.
На ее челе – налобная лента «Прелесть чела»
В ее руках – знаки владычества и суда
Ожерелье лазурное обнимает шею.
Двойная подвеска украшает груди
5
.
3
4
.
.
Золотые запястья обвивают руки.
Прикрыты груди сеткой «Ко мне, мужчина, ко мне».
Прикрыты бедра повязкой, одеяньем владычиц.
Притираньем «Приди, приди» подведены глаза.
Инанна в подземное царство идет. [140]
Перед уходом богиня дает наказ своему посланнику (посланнице)
6
Ниншубуру (Ниншубуре, или Ниншубур
Когда в подземный мир я сойду.
Когда в подземный мир я войду,
На холмах погребальных заплачь обо мне,
1
Эден – «пустынное место», «степь»; возможно, еще одно название Кура (см.:
Афанасьева, В.К. Литература Шумера и Вавилонии: Комментарии / В.К. Афанасьева //
Поэзия и проза Древнего Востока. С. 669). Обращает на себя внимание идентичность
звучания шумерского Эден и библейского (ивритского) Эден («наслаждение», «блаженство»; Ган Эден – «Сад Блаженства») как обозначения земного рая. При этом Эден
(Эдем) ассоциируется в еврейской культуре не только с садом, но и с полем, которое
благословил Господь. Возможно, само это древнее название – переосмысленное (и еще
более древнее) шумерское слово.
2
Шугур – культовая повязка из ветвей и колосьев, возможно, из золота, лазурита и
сердолика, имитирующих листья, колосья, плоды (подобные культовые и царские украшения обнаружены при археологических раскопках в царских гробницах в Уре).
3
«Прелесть чела» – возможно, прическа, а возможно – налобная культовая повязка.
4
«Знаки владычества и суда» – лазуритовый жезл и, как предполагают исследователи, свернутая кольцом веревка.
5
Букв. в оригинале: «Двойные камни-глазочки»; как указывает В.К. Афанасьева,
возможно, речь идет об агатах, концентрические круги которых напоминают глазки; подобные украшения также были обнаружены в урских гробницах (см.: Афанасьева, В.К.
Комментарий // От начала начал... С. 393).
6
Как замечает В.К. Афанасьева, «в данном тексте предпочтен мужской род: в дальнейшем развитии событий Ниншубур выступает, скорее, как мужчина, чем как женщина…» (Там же).
):
189
В доме собраний забей в барабан,
Храмы богов для меня обойди,
Лицо расцарапай, рот раздери,
Тело ради меня изрань,
Рубище, точно бедняк, надень!
В Экур, храм Энлиля, одиноко войди.
Когда в Экур, храм Энлиля, войдешь,
Перед Энлилем зарыдай:
«Отец Энлиль, не дай твоей дочери погибнуть
Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом
Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик
Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире!
Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!» [140–141]
1
в подземном мире!
в подземном мире!
в подземном мире!
Инанна подозревает, что в подземном царстве ее могут ожидать
всяческие непредвиденные обстоятельства и даже смерть, ведь сам
спуск туда уже подобен смерти. Именно поэтому она наказывает Ниншубуру справить по ней символическую погребальную тризну и обратиться за помощью к богам. Инанна подозревает также, что Энлиль
не откликнется на ее просьбу, и тогда Ниншубуру надлежит обратиться
к Нанне в его храме в Уре. Если же откажет и Нанна, ему следует идти
в Эреду к Энки («Травы жизни знает он, воды жизни знает он, //
Он меня и оживит!» [141]). При этом каждый раз в одних и тех же выражениях повторяются слова Инанны, которые Ниншубур должен сказать тому или иному богу. Далее тот же фрагмент будет повторен еще
трижды, ибо Ниншубур будет уже реально выполнять наказ своей госпожи (безусловно, повторы играют еще и роль магических заклятий).
На этих воистину бесчисленных повторах (многократно повторяются
и другие фрагменты) строится все повествование. Так, повторяется
и красочное описание ритуального убранства Инанны, а затем его
фрагменты, по мере того как испуганную богиню будут разоблачать,
чтобы обнаженной привести к трону царицы подземного царства (обнажение в древних магических культах соотносится со смертью).
Когда разряженная Инанна стучится во врата Кура (причем делает
это она почему-то гневно и достаточно бесцеремонно), Нети – главный
страж врат Кура – спрашивает у нее, кто она. Слыша ее ответ: «Я –
1
Расцарапывание лица, нанесение ран, раздирание одежд, надевание рубища (власяницы, грубой одежды из мешковины) – типичное выражение траура на Древнем Ближнем Востоке. Сохранив раздирание одежд, еврейская традиция отменит всякое нанесение телесных увечий – в силу дистанцирования от языческих обычаев и ритуалов, ибо
так язычники пытались достичь состояния религиозного экстаза.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]