Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие
.pdf
Удила в мои вонзились губы...
Голоден я, но стянута глотка!
Мне хлеб на вкус что сорняк вонючий,
Опротивело пиво, человечья радость,
Воистину, нет конца недугу!
От голода изменился лик мой.
Дряблое тело кровь покидает,
Я голый остов, покрытый кожей,
В лихорадке тело, охвачено дрожью,
Недуг приковал оковами к ложу,
Я заперт в темницу собственной плоти...
(Здесь и далее перевод В. Афанасьевой) [253–254]
Одновременно герой испытывает нравственные муки, ибо не может
понять, за что это ему, ведь он старался выполнять все веления богов,
приносил им жертвы, соблюдал все ритуалы, даже заботился, чтобы
все это выполняли и сограждане. Однако боги по непонятной причине
отвернулись от него:
А ведь я постоянно возносил молитвы!
Мне молитва – закон, мне жертва – обычай,
День почтения бога – мне радость сердца,
День шествия богини – и благо, и польза,
Славить царя – мое блаженство,
Песнопенья святые – мое наслажденье!
Я страну призывал соблюдать обряды,
Чтить богини имя учил я народ мой... [252]
В этой поэме более четко выражено стремление понять необъяснимое поведение богов. Однако как вывод констатируется только невозможность их понять, звучит мысль о непредсказуемости их воли,
их жестокости по отношению к человеку:
Воистину, думал, богам это любо!
Но что мило тебе, угодно ли богу?
Не любезно ли богу, что тебя отвращает?
Кто же волю богов в небесах постигнет?
Мира подземного кто угадает законы?
Бога пути познает ли смертный?
Кто был жив вчера, умирает сегодня. [252]
Человеку остается только задавать вопросы, на которые нет ответа,
и безропотно принимать страдания. Однако и здесь есть надежда: личные боги-покровители ходатайствуют за Страдальца перед верховным
богом Мардуком, и тот обещает исцеление.
361
Проблема теодицеи поставлена также в вавилонской поэме, написанной в виде диалога и украшенной акростихом, которую исследователи так и назвали условно – «Вавилонская теодицея» («Мудрый муж,
постой, я хочу сказать тебе...»; ок. 1000 г. до н.э.). В поэме спорят
Страдалец, доказывающий, что все мире устроено неправильно и несправедливо, и его Друг, доказывающий обратное и твердящий о непостижимости богов: «Верно понять решенья богов заказано человекам, // Замыслы их для людей недоступны» (здесь и далее перевод
И. Клочкова [281]). В «Вавилонской теодицее» остро звучат ноты социальной критики: неразумно общество, где «плуты вознеслись», а
честные и мудрые унижены, где «идут дорогой успеха те, кто не ищет
бога», где обычный человек обманут и унижен [280–281]. В ответ Другу, убеждающему Страдальца, что тот жалуется и упрекает богов, ибо
озлобилось его сердце, доказывающему, что богов постичь и понять
невозможно («...Озлоблено сердце твое, – потому и поносишь бога, //
Как средина небес, сердце бога далеко, // Познать его трудно, не поймут его люди» [283–284]), герой грустно и твердо говорит:
Внемли, друг мой, пойми мои мысли,
Сохрани наилучшее слово из речи:
Превозносят важного, а он изведал убийство,
Унижают малого, что зла не делал.
Утверждают дурного, кому правда – мерзость,
Гонят праведного, что чтил волю бога.
Золотом наполняют ларец злодея,
У жалкого пропитанье из закрома выгребают.
Укрепляют сильного, что с грехом дружен,
Губят слабого, немощного топчут.
И меня, ничтожного, богач настигает. [284]
В результате Друг вынужден согласиться, что боги сами установили такой порядок: «...Кривую речь человечеству дали; // Наделили его
навсегда неправедностью и ложью» [284]. В отличие от предыдущих
текстов в «Вавилонской теодицее» нет утешительного финала, звучит
лишь смутная надежда, выраженная в мольбе Страдальца, вынужденного, несмотря на критику традиционных богов, обращаться к ним
с мольбой (речь идет о личных богах-покровителях): «Боги, что бросили меня, да подадут мне помощь! // Богиня, что отвернулась, да возымеет милость!» [285].
В форме поэмы сказалось особое виртуозное мастерство автора, который вписал свое имя в текст в виде акростиха: в каждой из двадцати
семи одиннадцатистишных строф каждая строка начинается с одного
и того же клинописного знака, а вместе эти знаки, обозначающие сло-
362
ги, образуют следующую фразу: «Я, Эсагил-кини-уббиб, заклинатель,
чтущий бога и царя». «Вавилонская теодицея» сохранилась в двенадцати списках, самый поздний из которых относится к I в. до н.э., что
говорит о ее особой популярности. Сохранился и поздневавилонский
филологический комментарий к ней, поясняющий устаревшие и потому трудные для понимания слова и выражения.
Форма диалога была чрезвычайно популярна в вавилонской литературе дидактического и философского характера. Примерно Х в. до н.э.
датируется произведение, условно именуемое «Пессимистический диалог», или «Разговор господина и его раба» (по первой строке – «Раб,
1
повинуйся мне!»)
. Оно сохранилось в пяти вавилонских и ассирийских списках, относящихся ко времени между VII–II вв. до н.э. Поэма
построена как разговор между господином и его слугой, который готов
во всем ему повиноваться. Но вот беда: желания господина противоречивы, алогичны, изменчивы, как ветер (или как сама жизнь):
«Раб, повинуйся мне!» – «Да, господин мой, да!»
«Поскорей приведи колесницу, ее запряги,
во дворец я поеду!»
«Поезжай, господин мой, поезжай.
Благоволение царя с тобою будет.
Если ты в чем провинился, он окажет тебе милость».
«Нет, раб, не поеду я во дворец!»
«Не езди, господин мой, не езди!
Царь в дальний поход тебя отправит,
Пошлет неведомою дорогой,
Днем и ночью страдать он тебя заставит».
(Здесь и далее перевод В. Якобсона) [231]
Такой прием позволяет неизвестному автору высказать самые различные, чаще всего полярные точки зрения по самым разным вопросам частной и общественной жизни. Например, речь идет о том, стоит
ли создавать семью, и равные аргументы приводятся как в пользу
ее создания, так и против, равно как и в вопросе о том, стоит ли любить женщину:
«Раб, повинуйся мне!» – «Да, господин мой, да!»
«Женщину я полюблю!» – «Полюби, господин мой, полюби!
Кто любит женщину, забывает печали и скорби».
«Нет, раб, не полюблю я женщину!»
1
См.: Lambert, W. G . Babylonian Wisdom Literature. Первый перевод на русский язык
был выполнен прозой акад. В.В. Струве: «Раб, повинуйся мне!» // Религия и общество.
Л., 1926. С. 41–59.
363
«Не люби, господин мой, не люби.
Женщина – яма, западня, ловушка,
Женщина – острый нож, взрезающий горло мужчины». [234]
При этом доминирующее настроение диалога – непредсказуемость
и абсурдность человеческого бытия, в финале которого смертью уравниваются аристократы и простолюдины, злые и добрые (здесь очевидны переклички с Книгой Иова и Экклесиастом):
«Раб, повинуйся мне!» – «Да, господин мой, да!»
«Свершу-ка я доброе дело для своей страны!» –
«Верно, сверши, господин мой, сверши.
Кто делает добро своей стране,
Деянья того – у Мардука в перстне».
«Нет, раб, не свершу я доброго дела для страны!»
«Не свершай, господин мой, не свершай.
Поднимись и пройди по развалинам древним,
Взгляни на черепа простолюдинов и знатных:
Кто из них был злодей, кто был благодетель?» [235–236]
При этом, как отмечает В.А. Якобсон, строка «Поднимись и пройди
по развалинам древним...» является ироническим парафразом строки
из «Эпоса о Гильгамеше» – «Поднимись и пройди по стенам
1
Урука...»
, утверждающей небесполезность бытия человека, возможность оставить добрый след на земле, в чем как раз сомневается автор
«Пессимистического диалога». Показательно, что самые острые и меткие характеристики вложены именно в уста раба, в речах которого все
больше нарастают иронические интонации. На вопрос господина –
«Если так, то что ж тогда благо?» – раб отвечает: «Шею мою и шею
твою сломать бы, // В реку бы броситься – вот что благо!» [236]. Рассерженный господин заявляет: «Нет, раб, я тебя убью, отправлю первым!». На это следует лукаво-иронический риторический вопрос раба:
«А господин мой хоть на три дня меня переживет ли?» [236].
Среди дидактических произведений, созданных в Месопотамии,
особняком стоит знаменитое «Поучение Ахикара», написанное на арамейском языке, который в качестве разговорного в VII–VI вв. до н.э.
стал вытеснять аккадский (предположительно этим временем и датируется произведение, самые древние фрагменты которого были обнаружены на папирусе V в. до н.э., найденном на острове Элефантина
в Египте среди документов местной еврейской общины). Согласно повествовательной «рамке» произведения, Ахикар – везир царя Синаххериба. Он усыновил своего племянника Надана и воспитал его, но тот
1
Якобсон, В.А. Комментарии / В.А. Якобсон // Когда Ану сотворил небо. С. 397.
364
оклеветал своего дядю. Однако царь не поверил клевете и отдал Надана в руки Ахикара. Тот помещает его в темницу возле своего дома
и каждый раз, когда проходит мимо нее, обращается к племяннику
с упреками и поучениями, составляющими основное содержание книги. «Поучение Ахикара» получило широкое распространение в странах, где разговорным языком был арамейский. Вероятно, в Вавилонском плену (VI в. до н.э.) с ним познакомились евреи, которым полюбился Ахикар, как и его афоризмы, типологически родственные
афоризмам житейской мудрости в Книге Притчей Соломоновых. Ахикар упоминается во второканонической Книге Товита как один из еврейских пленников из угнанных в ассирийский плен десяти колен Израилевых (в Синодальном переводе – Ахиахар; Тов 1:21–22; 2:10).
Позднее возникли различные изводы «Поучения Ахикара» – сирохристианский (на восточноарамейском языке), арабский, эфиопский, армянский, тюркский, славянский («Повесть об Акире Премудром»).
В вавилонской литературе создаются также поэмы, имитирующие
историческую надпись и содержащие полуподлинные-полулегендарные
биографии вавилонских царей, построенные как их автобиографии. Такова, например, «Поэма о Саргоне» («Я – Шаррукен, царь могучий...»),
датируемая концом 2-го тыс. до н.э. и повествующая о чудесных эпизодах из жизни Саргона Древнего, царя Аккада: рожденный верховной
жрицей (энту), не имевшей права рожать детей, он был отправлен матерью в плетеной тростниковой люльке (ящике), обмазанной смолой,
по реке (это перекликается со сходным эпизодом в истории великого
пророка Моисея), был найден водоносом, затем в него влюбилась богиня Иштар и т.д., вплоть до описания его победоносных походов.
С VIII в. до н.э. в Вавилоне складывается и первый прозаический
жанр – жанр царских хроник. Сохранилась вавилонская хроника, начатая в 745 г. до н.э. в царствование Набонасара и доведенная до правления Ашшурбанапала, т.е. охватывающая более ста лет. Дошли также
«Хроника Гэдда», повествующая о падении Ассирии (626–605 гг.
до н.э.), и продолжающая ее «Хроника Уайзмана», где события доведены до середины VI в. до н.э. «Хроника Набонида-Кира» описывает завоевание Вавилона персами. Все эти хроники, как и более поздняя «Хроника Селевкидского времени», от которой сохранился только фрагмент,
представляют собой, как предполагают исследователи, единое произведенение. Отмечая высокую степень информативности и сжатый, лаконичный стиль вавилонских хроник, В.К. Афанасьева вместе с тем подчеркивает, что «в художественном отношении они не идут ни в какое
1
сравнение... с древнееврейской прозой IX–IV вв. до н.э.»
1
Афанасьева, В.К. Литература Древнего Двуречья. С. 114.
.
365
Царские хроники (анналы) и торжественные царские надписи, иногда совмещающиеся в одном произведении, а также письма царей
к богу Ашшуру с описанием того или иного похода – единственные
жанры, которые оставили после себя ассирийцы. При этом жанр хроник-анналов возник в Ассирии под воздействием хетто-хурритской
культуры. Ассирийские анналы имеют сильно ритмизованную форму,
приближающую их к стихам, содержат обильные батальные сцены
и написаны от имени царя, заявляющего о своей славе и своих победах
миру. Так, показательно начало «Анналов Ашшурбанапала»:
Я, Ашшурбанапал, творение Ашшура и Белет,
царенаследник великого престольного Дома,
кого Ашшур и Син, владыка тиары, во дни далекие –
имя нареченное его для царствования они назвали,
в утробе матери его для пастырства над Ассирией создали.
Шамаш, Адад и Иштар решением своим непреложным
устроение царствования моего повелели.
(Здесь и далее перевод В. Афанасьевой) [325]
Особенно интересны фрагменты хроники, рассказывающие о том,
как Ашшурбанапал стал царем Ассирии и покорил Вавилон. Его отец
Асархаддон (680–669 гг. до н.э.) готовил своего сына, рожденного
женой-ассирийкой, к должности жреца, отчего его образованию было
уделено особое внимание. Ашшурбанапал с гордостью говорит о своей
учености: «…я, Ашшурбанапал… мудрость бога Набу приобрел, // все
искусство писцов, все ремесла, // все, что знания было – изучил…» [328]. Наследником же ассирийского престола Асархаддон первоначально назначил своего сына, рожденного от жены-вавилонянки, –
Шамашшумукина (668–648 гг. до н.э.). Тем самым, вероятно, Асархаддон хотел частично исправить ошибки слишком жесткой политики
своего отца Синаххериба, в 691 г. до н.э. разрушившего до основания
древний Вавилон. Однако ассирийская знать была недовольна и в результате Асархаддон изменил решение: царскую власть над всей Ассирией получил Ашшурбанапал, а Шамашшумукин – только над Вавилонией, подчиненной Ассирии. Внешне отношения между братьями
были хорошими, царство Ашшурбанапала процветало, о чем он также
говорит с величайшей гордостью, видя в этом свою прямую заслугу
и подтверждение покровительства ему богов: «...муж могучий, любимец Ашшура и Иштар, // потомок царственности – я!» [329].
Однако Шамашшумукин втайне готовил заговор против Ашшурбанапала, создав коалицию против Ассирии, в которую вошли эламитяне,
арамеяне, мидийцы, ханаанеяне-финикийцы и даже Египет, завоеванный еще Асархаддоном в 671 г. до н.э. Ашшурбанапал говорит о своем
366
брате: «Снаружи уста его доброе говорили, // внутри же сердце его
убийство задумало» [330]. Шамашшумукин поднял восстание против
брата ок. 652 г. до н.э. Однако дипломатическая ловкость Ашшурбанапала, а также смуты в Эламе (возможно, им же организованные) спасли Ассирию: царь расстроил коалицию и поодиночке разгромил противников. Он осадил Вавилон, в котором накануне восстания
(653 г. до н.э.) произошло лунное затмение, что Шамашшумукин счел
для себя дурным предзнаменованием. Вавилон пал (648 г. до н.э.),
а Шамашшумукин покончил с собой, бросившись в огонь. Все это
описывает в своих «Анналах» Ашшурбанапал. Называя себя «сердцем
просторным, местью гнушающимся, грехи прощающим» [333], царь
тем не менее с ликованием описывает жестокую расправу над побежденными сторонниками брата:
Воинов его, уста злобные их,
коими против Ашшура, бога моего, дерзкое рекли они,
против меня, государя, его почитающего, зло замышляли,
уста эти их я вырвал, их я сразил!
Остальных же людей, живьем,
перед статуями Шеду и Ламассу,
перед коими Синаххериб, отец отца-родителя моего,
заколот был,
ныне я духу его людей тех в жертву принес!
Плоть их, что отрезал я,
Скормил я псам, свиньям, воронам,
Орлам, птицам небесным, рыбам океанским. [334]
Всех, кто поддерживал Шамашшумукина, сообщает Ашшурбанапал, он «полностью растоптал» и вновь наложил на непокорных «ярмо
Ашшура» [335].
Сохранились также молитвы Шамашшумукина, обращенные к богине Царпанит, супруге Мардука (отождествленной с Иштар как
астральным божеством – планетой Венерой), и к богу Нергалу – МоруИзнурителю (астральное имя Нергала, олицетворенного планетой
Марс). Царь Вавилона передает потрясение, вызванное лунным затмением, а также состояние тяжелой болезни, его одолевающей, и просит
богов отвести от него беды и страдания, простить его вольные и не-
1
вольные прегрешения
.
Как и анналы, торжественные ассирийские царские надписи имеют
ритмизованную форму, сообщают о покорении тех или иных народов,
прославляют могущество и храбрость царя, диктующего свою волю
1
См.: «Молитва Шамашшумукина к богине Царпанит», «Мор-Изнуритель, владыка
великий...» / пер. В. Афанасьевой // Когда Ану сотворил небо. С. 336–338.
367
соседним владыкам и всему миру (надписи Асархаддона, Ашшурбанапала и др.). Одну из таких надписей – надпись царя Асархаддона о разрушении ханаанейского города-государства Цидон (Сидон), стилизовал в форме европейского сонета, довольно точно сохранив ее содержание и прекрасно выразив воинственный дух ассирийских владык,
В.Я. Брюсов («Ассаргадон. Ассирийская надпись», 1897):
Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон,
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.
Египту мысль моя звучала, как закон,
Элам читал судьбу в моем едином взоре,
Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?
Деянья всех людей – как тень в безумном сне,
Мечта о подвигах – как детская забава.
Я исчерпал до дна тебя, земная слава!
И вот стою один, величьем упоен,
Я, вождь земных царей и царь – Ассаргадон.
Жанр, с которого когда-то начиналось развитие клинописной лите-
ратуры в Месопотамии, завершает ее многотысячелетнюю историю.
Таким образом, аккадская (прежде всего вавилонская) литература,
прямая наследница шумерской, является одной из самых богатых
и разнообразных жанрово и тематически литератур Древнего Ближнего Востока. Именно она сохранила в себе и донесла до остального
мира образы и сюжеты, рожденные шумерской культурой, при этом качественно преобразив и трансформировав их. Именно отсюда тянутся
нити к очень многим библейским текстам.
ХЕТТО-ХУРРИТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Открытие хетто-хурритской культуры
В начале XX в. в ста километрах от столицы Турции Анкары, в городе Богазкёй был найден богатейший архив, состоящий из таблиц,
испещренных непонятными клинописными знаками. В 1915–1917 гг.
чехословацкий ученый-хеттолог Бедржих Грозный нашел ключ к чтению этих текстов. Оказалось, что они в основном написаны на хеттском языке – одном из индоевропейских языков, родственном древнегреческому и древнеиндийскому (санскриту). Найденный архив принадлежал хеттским царям эпохи расцвета Нового царства, когда
столицей хеттов был Хаттусас, или Хаттуша (ныне Богазкёй). Были обнаружены также памятники монументального искусства – рельефы,
барельефы, скульптуры, составляющие богатую галерею храма Язылыкая, который использовался хеттскими царями для заупокойного культа их династии.
Так мир облетела сенсация, состоящая в том, что «сыновья Хета»,
хетты (хиттим – хиттийцы, хеттеяне), неоднократно упоминаемые
в древних текстах Библии, – не вымысел, а реальность. В Библии
о хеттах говорится как об этнической группе, существовавшей в Ханаане еще со времени патриархов (первая половина 2-го тыс. до н.э.)
и вплоть до возникновения Израильского царства в Х в. до н.э. (Быт
10:15; 15:20; 23:3; Втор 7:1; Суд 3:15). В библейской Книге Иисуса
Навина о хеттах речь идет как о народе, чья земля простиралась «от
пустыни и Ливана... до реки великой, реки Евфрата... и до великого
моря к западу солнца» (Иис Нав 1:4). Теперь существование этого народа было подтверждено его собственными документами. Стало известно еще об одной древней культуре, еще об одном мощном царстве,
которое существовало в Малой Азии на протяжении XVIII–XIII вв. до
н.э. и было грозным соперником других государств Древнего Ближнего
Востока. Однако вскоре выяснилось, что хеттская культура – плод
не только хеттской культурной традиции. На самом раннем этапе своего развития (рубеж 3–2-го тыс. до н.э.) хетты испытали сильное влияние народа, обитавшего на севере Малой Азии и говорившего на языке
хатти – неиндоевропейском языке, уже к XVII в. до н.э. ставшем мертвым. Язык хатти является древнейшим представителем северозападнокавказской (абхазо-адыгской) группы северокавказской семьи языков.
Влияние хатти на хеттов касалось в первую очередь мифологии.
В XVII в. до н.э. продвижение хеттов на юг, в Сирию, привело их к
столкновению с еще одним древним народом – хурритами (ответвле-
369
ние месопотамской культурной традиции) и к воздействию хурритской
культуры на хеттскую.
В архиве хеттских царей в Богазкёе были обнаружены оригинальные хурритские произведения и переработки аккадских сказаний,
в том числе и хурритская версия «Эпоса о Гильгамеше» (в свою очередь переведенная на хеттский язык). Как выяснилось, хеттская династия, чей заупокойный культ чтился в храме Язылыкая, имела хурритское происхождение. Царицы этой династии носили хурритские имена,
а цари – двойные: хурритское – от рождения и хеттское – по восшествии на престол. В списках певцов в храме Хаттусаса упомянуты десять певцов, которые пели по-хурритски (исполняли хурритские поэтические произведения с музыкальным сопровождением). Таким образом, стало ясно, что существовал интереснейший симбиоз двух
культур – древней хурритской и более молодой – хеттской (это напоминает взаимодействие шумерской и аккадской традиций), что позволяет рассматривать их как единую хетто-хурритскую культуру, обогащенную влиянием культуры хатти. А так как неизбежны были (и они
подтвердились) контакты хеттов с другими индоевропейскими народами, обитавшими в Древней Анатолии, – лувийцами (Лувия – на юге
Малой Азии) и палайцами (Пала – на северо-востоке Малой Азии),
а также с ахейцами (в хеттских источниках – царство Аххиява), то становится понятным особенно важное посредническое значение хеттской культуры и литературы: она представляла собой живой мост, связывающий Восток и Запад. Наиболее авторитетный исследователь
хеттской культуры в нашей стране Вяч. Вс. Иванов писал: «...хеттскую
литературу можно считать промежуточным звеном между литературами древней Месопотамии и древнегреческой (а тем самым и всей по-
1
следующей европейской) литературой»
.
Хеттская культура проходит в своем развитии несколько этапов,
и каждый из них связан (помимо собственной традиции) с тем или
иным влиянием: древнейший (несийский – по имени древней столицы
хеттов города Неса), охватывающий XVIII в. до н.э.; период Древнехеттского царства (XVII–XVI вв. до н.э.); период Среднехеттского царства (XV в. до н.э.); период Новохеттского царства (XIV–XIII вв. до н.э.).
Несмотря на то что активные переводы хурритских поэтических произведений на хеттский язык начались в эпоху Среднехеттского царства,
контакты обеих культур были более давними. Несомненно, что в сложном переплетении традиций, образующих хетто-хурритскую культуру,
хурритский пласт является наиболее древним, поэтому целесообразно
рассмотреть сначала его, а затем собственно хеттское творчество.
1
Иванов, В.В. Хеттская литература / В.В. Иванов // Поэзия и проза Древнего Восто-
ка. М., 1973. С. 230.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]