История мировой литературы. Древний Ближний Восток. Учебное пособие

бога-громовника Хаддада (точнее – Гаддада; вариация аккадского Ада­да). В ней соединились черты Астарты и Анат (именно этот культ опи­шет Лукиан в трактате «О сирийской богине»).

ных семейств»

Финикийский (точнее, карфагенский) ритуал принесения в жертву детей весьма достоверно, основываясь на данных востоковедения того времени, реконструировал французский писатель Г. Флобер в истори­ческом романе «Саламбо», посвященном Карфагену и знаменитому полководцу Гамилькару, отцу еще более знаменитого Ганнибала. Без­условно, отдавать своих собственных детей в жертву было очень тяже­ло, поэтому многие аристократы стали покупать чужих детей и отда­вать их в жертву как собственных. Однако во время войны с Римом, когда над Карфагеном нависла смертельная опасность, вражеское на­шествие было воспринято как гнев Баал-Хаммона именно за то, что ему перестали отдавать собственных детей. И тогда в жертву богу были принесены 500 детей, из которых 200, сыновья знатных родите­лей, были назначены властями, а 300 – пожертвованы добровольно. Чем труднее становилась ситуация в Карфагене, тем больше религиоз­ная экзальтация охватывала карфагенян (уже не только знатных), и они приносили в жертву собственных детей. Однако все равно некоторые знатные карфагеняне стремились избежать подобной жертвы. Так, из­вестно, что Ганнибал взамен своего сына пообещал принести обиль­ные жертвы после победы нал Римом.

Как выяснилось в ходе археологических раскопок, останки прине­сенных в жертву детей хоронили в урнах в специальном святилище, которое именовалось тофетом (это объясняет, почему в Библии слово тофет фигурирует в качестве обозначения ритуальной печи, в кото­рой сжигались дети, а также приобретает резко негативное значение и в конце концов становится в еврейской религиозной традиции одним из обозначений ада, в котором казнятся грешники). Тофет располагал­ся на самом краю города, рядом с городской стеной, а иногда и за ней. Он представлял собой закрытый двор, где устанавливались урны с прахом жертв, а над ними – стелы с именами жертвователей и прось­бами к богу или богине принять этот дар. Когда двор заполнялся, он выравнивался, и в новом слое располагались новые урны.

ры: это или непосредственная фиксация фольклорной традиции (ми­фологический и героический эпос), или сценарии храмовых ритуаль­ных действ, гимны богам. Хранителями традиции и редакторами тек­стов выступали жрецы. Именно здесь возникает прообраз библейской записи устной традиции с последующей ее фиксацией и сакрализаци­ей (отношением к тексту как Священному Писанию). Колофоны не­которых записей указывают на время правления царя НикмАдду (Ник­мада) – XIV в. до н.э., а также содержат имя писца – ИлиМильку (Эли­милка) и одного из исполнителей текстов – верховного жреца и начальника пастухов АттинПарлану (Атанпарлана). И.Ш. Шифман пи­шет: «Можно предполагать, что в XIV в. до н.э. в Угарите произошло событие, до известной степени напоминающее то, которое происходило несколько столетий спустя в Афинах при Писистрате, а также в иудей­ско-израильском обществе в эпоху, непосредственно предшествующую возникновению Пятикнижия: фиксируется текст, который должен, по­видимому, стать каноническим. Показательно, что в роли хранителей предания выступает жречество и именно оно редактирует текст, а зна­чит, определяет тенденцию, идейную окраску мифов и легенд. Едва ли можно сомневаться в том, что существовали и другие версии, до нас не дошедшие, которые должна была вытеснить запись Элимилка. Пе­ред нами, следовательно, итог длительной борьбы в угаритском обще­стве. И потому записям Элимилка, безусловно, должен был предше­ствовать более или менее долгий период устного бытования эпосов и мифов, что позволяет отнести их формирование, во всяком случае,

власти. При этом Балу выступал небесным, а Карату – земным гаран­том стабильности миропорядка. Как Балу умирает и воскресает, так и Карату близок к смерти, но преодолевает ее (в обоих случаях побеж­ден Муту). Подчеркивая, что функционирование эпоса о Карату в каче­стве сакрального текста дает возможность рассматривать его не только как героический, но и как мифологический эпос, как миф в его са­кральном значении, И.Ш. Шифман вместе с тем отмечает очевидную демифологизацию сюжета в поэме: «Основным событием повествова­ния является смертельная болезнь и исцеление главного действующего лица, что соответствует, разумеется, преданиям об умирающем и воскресающем божестве. Между тем повествование переведено из космического аспекта в квазиисторический. Действие отнесено не к мифическому времени, в котором действуют боги, а к реальному или квазиреальному прошлому данного общества. Содержание повествова­ния – не борьба богов между собой, не вселенские катаклизмы; его ге­рой – человек, и рассказ, хотя в нем и участвуют боги, вращается во­круг чисто человеческих интересов...»

. Однако первый полный перевод на русский язык, сопровождаемый глубоким историко-культур­ным и текстологическим анализом, выполнил И.Ш. Шифман

См.: Об Акхите: Введение. Угаритский текст. Перевод. Комментарий // Угаритский эпос. С. 154–288.