Естественно-научные основы сервиса. Учебное пособие

рый их говорит, и атмосферы, в которой они рождаются. Обращаться с ними следует не как с частицами речи, а как с зародышами образов, как с зернами воспоминаний, почти как с живыми существами».

Что же мы видим в обществе современном, гражданском? Вот формула, которую дал Андре Жид (вслед за Эрнестом Ренаном): «Что­бы иметь возможность свободно мыслить, надо иметь гарантию, что написанное не будет иметь последствий». Таким образом, вслед за зна­нием слово становится абсолютно автономным по отношению к мора­ли. На создание и внедрение в сознание нового языка буржуазное об­щество истратило несравненно больше средств, чем на полицию, ар­мию, вооружения. Ничего подобного не было в агpаpной цивилизации (в том числе в старой Европе). Говорят, новое качество общества инду­стриального Запада заключалось в нарастающем потреблении мине­рального топлива. Сейчас добавляют, что не менее важным было то, что общество стало потреблять язык так же, как минеральное топливо.

том случае, если отдельные ассоциативные и коннотативные его аспек­ты, имплицитно заложенные в нем адресантом, будут актуализованы и скооперированы воедино в восприятии адресата. Строго говоря, «поня­тийный язык» задает идентичность существования с бытием, тем самым деформируя бытие как «убегающее всякого существования». В этой связи «мы вынуждены... раскрыть понятия по ту сторону их самих» (Клоссовски). Фундаментальным свойством С. в связи с этим выступает его принципиальная несоотнесенность и несоотносимость с какой бы то ни было реальностью. Это становится очевидным в системе отсчета так называемых «суверенных моментов» у Батая (смех, хмель, эрос, жерт­ва), в точечном континууме которых «безмерная расточительность, бес­смысленная, бесполезная, бесцельная растрата» («прерывность») стано­вится «мотивом бунта» против организованного в конкретной форме («устроенного и эксплуатируемого») существования - «во имя бытия» как неидентифицируемого такового. Эти «суверенные моменты» есть «С. прерывности», а потому не могут быть выражены в «понятийном языке» без тотально деструктурирующей потери смысла, ибо опыт «су­веренных моментов» меняет субъекта, реализующего себя в этом опы­те, отчуждая его идентичность и высвобождая тем самым его к подлин­ному бытию (ср. с мгновениями, «когда разум отказывает в своих услу­гах» у Шестова). В этой системе отсчета С. как выражение «суверенно­го момента» («С. прерывности») фактически выступает у Батая квази­С., «симулякром С.», что упраздняет возможность самой мысли о какой бы то ни было идентичности. Усилие Батая в сфере поиска адекватного (или, по крайней мере, недеформирующего языка) для передачи «суве­ренного опыта» было оценено Кожевым как «злой Дух постоянного искушения дискурсивного отказа от дискурса, т.е. от дискурса, который по необходимости замыкается в себе, чтобы удержать себя в истине». По формулировке Клоссовски, «там, где язык уступает безмолвию, ­там же понятие уступает симулякру». В ситуации, когда человек гово­рит и выражает себя в С., необходимым условием коммуникации вы­ступает реконструкция адресатом квазисемантических коннотаций ад­ресанта. Таким образом, «симулякр не совсем псевдопонятие: послед­нее еще могло бы стать точкой опоры, поскольку может быть изобли­чено как ложное. Симулякр образует знак мгновенного состояния и не может ни установить обмена между умами, ни позволить перехода од­ной мысли в другую» (Клоссовски). По выражению Клоссовски, «в си­мулякрах понятий ... выраженная мысль неизменно подразумевает осо­бую восприимчивость собеседника». Таким образом, коммуникация, осуществляющаяся посредством С., основана не на совмещении семан-

Понятие «идентичность» тесно связано со становлением понятия «ин­дивидуальное» («отличность в своей единичности», «индивидуаль­ность», «личностность») в различных дисциплинарных контекстах, а также с конституированием в европейской традиции дискурсов «разли­чия», «инаковости», «аутентичности» и «Другого»…

Тем самым идентичность не есть фиксируемая «реальность», а есть длящаяся «проблема», точнее - «проблемность». Человек как це­лостность оказывается не дан при жизни самому себе, его «авторство» на собственную личность (самость) оказывается существенно ограни­чено, т.к., с одной стороны, «законченность» его целостности отграни­чивается точками рождения и смерти (в которых он представлен в зна­чительной степени лишь «телом»), а с другой - она может быть реали­зована прежде всего в межсубъектном (интерсубъективном) простран­стве диалога-коммуникации.

С точки зрения Поля Рикера, идентификация… предстает как по­вествование о жизни, рассказ истории в попытках придать цельность разрозненному (замаскировать «чтойность») и схватить ускользающую уникальность (обозначить «ктойность») в пространстве публичности, что ведет к постоянной подмене «кто» - «чем» («некто») является; в этом же смысле можно говорить и о замене индивидуальной идентич­ности - групповой.

Рикер говорит о том, что в этой ситуации «пост-идентичность» выступает как «нарративная идентичность». Нарратив, как подлинная история, подлежит чтению, которое постоянно исправляет предше­ствующую подлинную историю. Таким образом, идентичность описы­вает, повествует и предписывает, проявляясь лишь во времени. Она не столько «сохраняет», сколько «поддерживает» в процессах постоянного «переиначивания».