Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Античная литература. Учебное пособие
.pdf
человек тоже начинает многое значить, а вовсе не просто лежит
ниц перед богами. Боги вложили в человека чувство любви; и соответствующий этому чувству поступок оказался интимнейшей
потребностью самого же человека. Судьба предопределяет человека не только на механическое выполнение ее непонятной воли.
Это не есть античное понимание судьбы. В античности судьба может предопределять человека также и к свободе, как, например, в
сцене с Ахиллом и Приамом. Все у них предопределено свыше; но
предопределено так, чтобы они вполне свободно и в полном соответствии со своим внутренним «я» принимали те или другие свои
решения и выполняли те или другие намерения. <...>
ЛосевА.Ф. Гомер. М., 1960. С.124—126, 145—148
6
.. «», ;
.. .
Прочтите эссе философа XXв. Симоны Вейль «“Илиада”, или
Поэма о Силе». Обменяйтесь суждениями о нем и ответьте на
вопросы.
1. Находите ли вы оправданным для рассуждений о силе, дав-
леющей над человеком, привлечение гомеровского текста?
2. Согласны ли вы со всеми высказываниями С. Вейль, со-
держащимися в эссе?
3. Отразилось ли, на ваш взгляд, время создания эссе на ха-
рактере рассуждений С.Вейль?
4. Какие жанровые признаки эссе усматриваете вы в приве-
денном тексте С.Вейль?
Обменяйтесь суждениями о том, что заставило С.Аверинцева высказать предположение о XXIв. как «веке С.Вейль». Ознакомьтесь с предисловием С.Аверинцева, помещенным в «Материалах» после эссе. Как вы восприняли образ С.Вейль?
71
С.ВЕЙЛЬ. «ИЛИАДА», ИЛИ ПОЭМА О СИЛЕ
Истинный герой, истинная тема «Илиады», центральная тема
ее есть Сила. Та Сила, которой пользуется, распоряжается человек,
та Сила, которая подчиняет себе человека, та Сила, перед которой
плоть человека сжимается и цепенеет. Человеческая душа является в «Илиаде» подверженной деформациям под воздействием
Силы, беспомощно влекомой и ослепленной, согбенной под гнетом той самой Силы, которою человек надеялся располагать по
своей воле. Тот, кто думает, что прогресс и цивилизация укротили Силу, оставили ее в варварском прошлом, может находить
в поэме Гомера документальное свидетельство об этом далеком
прошлом. Но тот, кто умеет различить голос Силы сквозь века и
прозревать ее сегодня, как и прежде, в центре всей истории человечества, находит в «Илиаде» ее самое совершенное, самое чистое
отображение.
Сила есть некий феномен, который превращает в предмет,
в «вещь» каждого, кто оказывается в поле ее действия. Того же,
кто попадает под прямой удар, она превращает в вещь буквально:
был человек, остался труп. Был некто, и вот спустя мгновение нет
никого. И «Илиада» не устает рисовать эту картину— герой превратился в вещь, которую волочит в пыли колесница:
Прах от влекомого вьется столпом: по земле, растрепавшись,
Черные кудри крутятся; глава Приамида по праху
Вьется, прекрасная прежде: а ныне врагам Олимпиец
Дал опозорить ее на родимой земле илионской!
Нам дано вкусить горечь этой сцены в полной мере. Никаких
утешительных выдумок, никакого бессмертия, никакого пошлого
ореола, будь, то родина или слава.
Тихо душа, из уст излетевши, нисходит к Аиду,
Плачась на долю свою, оставляя и младость и крепость.
Еще горестнее — так скорбен этот контраст — вдруг вспыхивающее и тут же гаснущее воспоминание об ином мире, о том
72
далеком и непрочном мире, где царят семья и покой, где человек
для своих близких есть самое дорогое:
Прежде ж дала повеленье прислужницам пышноволосым
Огнь развести под великим треногом, да будет готова
Гектору теплая ванна, как с боя он в дом возвратится,
Бедная! дум не имела, что Гектор далеко от дома
Пал под рукой Ахиллеса, смирен светлоокой Афиной.
1
Действительно, он был куда как далеко от теплых ванн, несчастный. И не он один. Вся почти «Илиада» совершается вдалеке
от теплых ванн. Вся почти жизнь человеческая всегда проходила
вдали от теплых ванн.
Сила, которая убивает,— лишь примитивная, грубая форма
силы. Насколько же более разнообразна в своих выдумках, насколько более остроумна в своих эффектах та, иная, которая не
убивает— еще не убивает. О, она несомненно должна убить. Или,
вероятно, может убить. Или нависает над головой того, кого в любой момент способна убить. Но во всех этих случаях она превращает человека в камень. Власть обратить человека в вещь, убив
его, порождает другую власть, куда более удивительную, способную обратить в вещь человека, еще живущего. Да, человек живет,
он наделен душой, а все-таки он вещь. Ну и странное же он существо— вещь, обладающая душой,— и странное это состояние
для души. Кто знает, сколько душе приходится в любое мгновение
скручиваться и сгибаться, чтобы приноровиться, чтоб ужиться в
вещи? Душа ведь не создана обитать в неодушевленном предмете,
а коль скоро она к тому принуждена, то нет в ней клеточки, которая не страдала бы от такого насилия.
Человек, безоружный и обнаженный, против которого в воздухе повисло копье, становится трупом еще до того, как оружие
тронет его. Еще мгновение он рассчитывает, движется, надеется:
1
В греческом подлиннике Гомера буквально: «далеко от теплых
ванн».
73
Так размышлял и стоял он; а тот подходил полумертвый,
Ноги Пелиду готовый обнять: несказанно желал он
Смерти ужасной избегнуть и близкого черного рока.
Но тут же он понял, что ему не избежать копья противника, и
хотя он все еще дышит, он уже только материя: все еще думая, он
не способен думать ни о чем.
Так говорил убеждающий сын знаменитый Приамов,
Так Ахиллеса молил; но услышал не жалостный голос...
………………………………………………………………
Так произнес,— и у юноши дрогнули ноги и сердце.
Страшный он дрот уронил и, трепещущий, руки раскинув,
Сел; Ахиллес же, стремительно меч обоюдный исторгши,
В выю вонзил у ключа, и до самой ему рукояти
Меч погрузился во внутренность; ниц он по черному праху
Лег, распростершися; кровь захлестала и залила землю.
Когда вдали от поля боя слабый и безоружный пришелец обращается со смиренной мольбой к могучему воину, он вовсе не
подписывает себе тем самым смертный приговор. А все-таки одного нетерпеливого движения воина достаточно, чтобы отнять
у него жизнь. И этого довольно, чтобы плоть его утратила главное свойство живой материи. Ведь любой кусочек живой плоти
свидетельствует о жизни прежде всего способностью вздрогнуть — как лапка лягушки под током: перед лицом чего-то пугающего, ужасного содрогнется любая масса из плоти, нервов и
мускулов. Но наш старик проситель не может ни содрогнуться,
ни съежиться от страха, ему не отпущено даже такой вольности.
Вот-вот его губы коснутся предмета, который внушает ему наибольший ужас:
Старец, никем не примеченный, входит в покой и, Пелиду
В ноги упав, обымает колена и руки целует,—
Страшные руки, детей у него погубившие многих!
Зрелище человека, доведенного до такой степени отчаяния,
леденит нас почти так же, как леденит вас зрелище трупа.
74
Так, если муж, преступлением тяжким покрытый в отчизне,
Мужа убивший, бежит и к другому народу приходит,
К сильному в дом,— с изумлением все на пришельца
взирают,—
Так изумился Пелид, боговидного старца увидев;
Так изумилися все, и один на другого смотрели.
Но и это только на мгновение, и вскоре самое присутствие
страдальца забыто.
Так говоря, возбудил об отце в нем плачевные думы;
За руку старца он взяв, от себя отклонил его тихо.
И вовсе не от недостатка чувствительности отклонил Ахиллес
старца; нет, слова Приама, вызвав образ отца, тронули его до слез.
Просто он вдруг ощутил себя таким не стесненным в движениях,
как если бы его колен касался не умоляющий человек, а безжизненный предмет. Одно лишь присутствие человеческого существа
рядом с нами обладает властью остановить, задержать, обуздать,
изменить любое движение, задуманное нашим телом. Если кто-то
пересекает наш путь, он заставляет нас остановиться или свернуть с дороги, и вовсе не так, как это сделал бы светофор. Никто не садится, не встает или движется по комнате в присутствии
посетителя так же, как он делал бы это, находясь один. Но есть
люди, которые не способны более источать это непостижимое качество живого присутствия. Они знают, что малейшее нетерпеливое движение противостоящего им человека— и им конец, хотя
бы никто не присуждал их к смерти. В их присутствии другие ведут себя так, будто этих людей здесь нет: сами же они под угрозой
мгновенного уничтожения словно утрачивают существование.
Оттолкни их— и они упадут, а упав, будут лежать до тех пор, пока
кому-нибудь не придет в голову поднять их. Но даже если их подняли со словами почтения в сердечности, они все равно не смеют
поверить, что их воскресили всерьез, и по-прежнему трепещут
выразить хоть какое-то желание; малейшее раздражение в голосе
противостоящего вновь повергает их в молчание.
75
Так говорил; устрашился Приам и, покорный, умолкнул.
Немногие, если их ободрить, возвращаются снова к жизни.
Другие же, горемыки, не умирая, до конца своих дней остаются
вещью. Нет для них вольного пространства, неизведанной дороги. Они больше не способны ни одарять людей от щедрот своего
сердца, ни принимать щедроты, предлагаемые другими. Внешне
их жизнь не кажется более суровой, чем у других; и необязательно
им находиться на низкой общественной ступени, не в этом дело,
просто они уже иная порода людей— компромисс между человеком и трупом.
Чтобы человек был вещью— это с точки зрения логики противоречие; но когда невозможное делается реальностью, тогда
противоречие раздирает душу. Всякий момент эта вещь стремится быть мужчиной, женщиной— и не может. Это смерть, растянувшаяся на целую жизнь; это жизнь, которую оцепенила заранее
смерть. Непорочную дочь жреца ожидает эта судьба:
Деве свободы не дам я; она обветшает в неволе,
В Аргосе в нашем дому, от себя, от отчизны далече—
Ткальный стан обходя или ложе со мной разделяя.
И молодую женщину, молодую мать, жену царского сына, такая судьба ожидает:
Скоро в неволю они на судах повлекутся глубоких;
С ними и я неизбежно; и ты, мое бедное чадо,
Вместе со мною, и там, изнуряясь в работах позорных,
Будешь служить властелину суровому...
Такая судьба ребенка для матери столь же страшна, как самая
смерть; супруг, пророчествуя о ней, хочет погибнуть прежде, чем
она свершится; старик отец призывает все кары неба на неприятельскую армию, которая обречет его дочь на такую судьбу. Но
тем, на кого обрушилась она прямо, эта страшная судьба, им более не до размышлений о прошлом и будущем, не до проклятий
и бунта. Им даже не до воспоминаний— ибо рабу не подобает
хранить верность ни родному городу, ни родным могилам.
76
Вот когда насильник, который отобрал у раба все, разорил его
город, вырезал его родню на его глазах, да, да, когда этот насильник терпит бедствие, тогда-то рабу позволено пролить слезы. Ему
даже полагается плакать тогда. Впрочем, он плачет с готовностью:
невыплаканных слез скопилось достаточно.
Так говорила, рыдая; стенали и прочие жены.
С виду, казалось, о мертвом, но в сердце о собственном горе.
Что ж, никто не теряет больше, чем раб, ведь он потерял свой
внутренний мир. Он может вновь его обрести, хотя бы частицу,
лишь завидя возможность изменить свою участь. Таково царство
Силы: оно простирается столь же далеко, сколь царство природы. Ведь и природа, когда диктуют ее слепые нужды, стирает внутренний мир, заглушает даже материнскую скорбь:
Пищи забыть не могла и несчастная матерь Ниоба,
Матерь, которая разом двенадцать детей потеряла...
………………………………………………………..
Плачем по ним истомяся, и мать вспомянула о пище.
Тирания Силы над душой человека сравнима с тиранией голода, когда в его власти жизнь и смерть человека. Власть такая
холодная и такая твердая, словно принадлежит она инертному
веществу. Но как безжалостно она давит слабых, так же безжалостно опьяняет Сила и мутит разум тех, кто обладает ею (или
думает, что обладает). Никто не обладает ею на самом деле. Род
человеческий отнюдь не разделен в «Илиаде» на побежденных и
униженных, рабов и просителей, с одной стороны, победителей
и повелителей— с другой. Никто не избегнет участи в какой-то
момент поклониться Силе. Воины, хотя и свободные и отлично
вооруженные, уязвимы ничуть не меньше других.
Терсит дорого платит за свои слова, хотя они совершенно разумны и не слишком отличаются от слов Ахиллеса:
...скиптром его по хребту и плечам он ударил.
Сжался Терсит, из очей его брызнули крупные слезы;
77
Вдруг по хребту полоса, под тяжестью скиптра златого,
Вздулась багровая; сел он, от страха дрожа; и, от боли
Вид безобразный наморщив, слезы отер на ланитах.
Но и Ахиллес, гордый и непобедимый герой, плачет в начале
поэмы от унижения и беспомощности, когда на его глазах уводят
женщину, которую он хотел взять в жены,— а он не может и пальцем пошевелить. Агамемнон же нарочно унижает Ахиллеса, дабы
показать, кто тут главный:
...чтобы ясно ты понял,
Сколько я властию выше тебя, и чтоб каждый страшился
Равным себя мне считать и дерзко верстаться со мною!
А спустя несколько дней уже этот главный в свою очередь
плачет, принужден покориться и молить, испытывая всю меру
унижения оттого, что мольбы его напрасны.
Никто не избавлен и от того, чтобы испытать постыдный
страх. Герои трепещут, как и простые смертные. Доблесть героя
определяет успех и победу меньше, нежели слепая судьба, представленная золотыми весами Зевса:
Зевс распростер, промыслитель, весы золотые; на них он
Бросил два жребия Смерти, в сон погружающей долгий:
Жребий троян конеборных и меднооружных данаев;
Взял посредине и поднял: данайских сынов преклонился
День роковой...
Поскольку она слепа, судьба устанавливает слепую же справедливость, которая наказывает тех, кто поднял меч, — мечом.
«Илиада» формулировала этот закон задолго до Евангелия и почти в тех же словах:
Общий у смертных Арей; и разящего он поражает!
Что всем людям, уже оттого, что они родились на свет, суждено страдать от насилия— это такая истина, путь к постижению
78
которой силой внешних обстоятельств всегда закрыт для ума человека. Сильный не силен абсолютно, точно так же как и слабый
не абсолютно слаб, но оба они не знают этого. Они не верят, что
сотворены из одного теста. Слабый соглашается с точкой зрения
сильного на него. Обладающий же силой движется так, будто вокруг него нет никого. Он движется в среде, не оказывающей сопротивления, не обладающей свойством, отличающим человеческий
мир,— способностью порождать между порывом к действию и
самим действием краткий интервал, в котором может поместиться мысль. Там, где нет места мысли, нет места справедливости и
благоразумию. Вот почему эти вооруженные люди так грубы и
безрассудны. Мгновенно погружают они свое оружие в обезоруженного соперника и победительно расписывают умирающему те
оскорбления, которые предстоит претерпеть его мертвому телу.
Ахиллес обезглавливает двенадцать троянских юношей перед погребальным костром Патрокла так же непринужденно, как мы
срезаем цветы на могилу. Размахивая палицей Силы, сильные не
догадываются, что рано или поздно последствия их действий падут на них самих и заставят их тоже согнуться. Происходит так,
что те, которым судьбой отпущена Сила, гибнут оттого, что слишком положились на Силу.
Они и не могут не гибнуть: не воспринимая свою мощь как
нечто, чему положено ограничение, они и свои отношения с другими людьми не воспринимают как равновесие неравных сил.
Другие люди для них не являются той реальностью, какая обязывала бы их приостановиться, умерить свои движения, сделать ту
самую паузу, из которой только и проистекает наше внимание к
себе подобным,— и вот они выводят из этого, что судьба предо-
ставила им право на все, а другим, низшим, не позволено ничего. И тут же— неминуемо— переходят границы отпущенной им
Силы, поскольку не знают этих границ. И отдают себя на волю
случая, и события более не подвластны им. Случай же иногда благоволит, в другой раз препятствует, и вот тогда они вдруг обнаруживают, что Сила покинула их, из героев они превратились в
слабых людей, и, как слабые люди, они дают волю рыданиям.
Кара, которая со столь геометрической строгостью постигает
всякое злоупотребление Силой, была для греков первейшим объ-
79
ектом размышлений. В ней средоточие греческого эпоса. Под именем Немезиды она— главная пружина действия в трагедиях Эсхила. Пифагорейцы, Сократ, Платон— все исходили из нее, чтобы мыслить о человеке и космосе. Идея возмездия становилась
интимно знакомой всюду, куда проникал эллинизм. Вероятно, она
продолжила жизнь под именем Кармы на Востоке, пропитанном
буддизмом. Но Запад потерял ее и ни в одном из своих языков
не имеет даже слова, адекватно ее выражающего. Идеи ограничения, меры, равновесия, которые должны были бы определять
жизненное поведение, не имеют ныне другого применения, кроме
служебного и технического. Мы оказались геометрами только в
делах материальных. Греки были геометрами прежде всего в деле
обучения благу.
Умеренное пользование Силой, какое одно позволило бы нам
избежать цепной реакции самоуничтожения,— оно потребовало
бы от нас какой-то большей доблести, чем обыкновенная человеческая добродетель. Оно потребовало бы чего-то не менее редкого, чем постоянное сохранение достоинства в слабости. Впрочем,
даже и умеренное пользование Силой небезопасно: это уж свойство Силы как таковой— ведь тайна ее обаяния и основана прежде всего на том великолепном безразличии, которое сильный
испытывает к слабым и которое, словно вирус, передается самим
же слабым. Обычно не политическая идея подталкивает к злоупотреблению Силой. Скорее соблазн такого злоупотребления почти
непреодолим, соблазн Силы. Благоразумные речи звучат в «Илиаде» то здесь, то там— слова Терсита, например, которые разумны в высокой степени. Или же слова Ахиллеса, произнесенные в
минуту волнения:
80
С жизнью, по мне, не сравнится ничто: ни богатства, какими
Сей Илион, как вещают, обиловал,— град, процветавший
В прежние мирные дни, до нашествия рати ахейской...
…………………………………………………………….
Можно все приобресть, и волов, и овец среброрунных,
Можно стяжать и прекрасных коней и златые треноги;
Душу ж назад возвратить невозможно; души не стяжаешь...
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]