Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы лингвокультурологии. Сборник обзоров и рефератов
.pdf
добных объектов» (с. 32). Аристотель особо отмечал метафору,
основанную на аналогии, считая аналогию важной для познавательных операций сознания, которые способствуют пониманию.
«Нам видится <…> что можно выделить некий базовый механизм
сравнения, работающий в индивидуальном сознании» (с. 32).
В свете современных когнитивных исследований изменяется
понимание сущностных свойств метафоры, каковая прежде в лингвистической
рического приема, воздействующего на сферу эмоций человека.
«В когнитивной парадигме метафора рассматривается в аспекте
тех когнитивных процессов, которые происходят в сознании коммуникантов» (там же). Метафора предстает здесь в качестве универсального познавательного механизма постижения и осмысления
мира, формы мышления. Она рассматривается как познавательное
средство естественного языка, как функциональный механизм человеческого сознания, как средство передачи и усвоения новых
знаний и видения вещей в новом свете. «Ведется изучение метафорического процесса с семантической и психологической точек
зрения как познания, воображения и ощущения» (там же). В ряде
исследований выявляются когнитивные структуры, лежащие в основе
образования метафор в различных языках, определяются закономерности понимания метафоры как репрезентанта определенного ментального содержания.
Ссылаясь на ряд исследований, Р.П. Попадинец трактует
прецедентное имя (ПИ) как свернутую метафору, упоминая в связи
с этим о механизме анкоринга («заякоривания»). Этот механизм
действует следующим образом: получив имя, человек или предмет
наделяется
годаря этим характеристикам данный человек или предмет отличается от других и узнается всеми членами коллектива. Подобный
механизм объясняет принцип использования прецедентного имени
в коммуникации: ПИ «заякоривает» определенную предметночувственную область на основании метафорического переноса характерных свойств объекта. Это становится возможным, поскольку
человеческое мышление способно
сителя в качестве заместителя некоего объекта, а в результате происходит уподобление объектов на основе общего признака. Упоминание в речи любого ПИ, «встреча» с ним в устном или
письменном тексте задействует большое смысловое поле в сознании
реципиента, порождающее новые значения. «В основе значения
обязательно
парадигме рассматривалась в качестве некоего рито-
определенными характеристиками и качествами; бла-
«отрывать» признак от его но-
лежит признак, на котором задерживается внимание
61
индивида. Именно создание нового значения с помощью ПИ на основе переноса характерного признака с одного объекта на другой
позволяет нам рассматривать их как метафоры с точки зрения прецедентности и, кроме того, как основания для создания новых метафор, основанных на новых современных реалиях» (с. 36–37).
Образование новых метафор рассматривается
дователей в качестве основания динамики прецедентной базы
культуры. При этом особенности функционирования ПИ в дискурсе
языковой личности можно объяснить с позиции концепции единой
информационной базы человека (информационного тезауруса) и
теории лексикона человека, трактующей слово в качестве средства
доступа к индивидуальному знанию. Под единой информационной
базой следует подразумевать «некий внутренний
нитивный опыт человека, содержащий все наши знания и представления <…> которые обладают оценочностью и переживаемостью» (с. 37). Информационный тезаурус является открытой и
подвижной системой значений. По образному выражению А.А. Залевской, его следует понимать как «сокровищницу взаимосвязанных продуктов переработки разностороннего опыта взаимодействия человека с окружающим
Каждый элемент наших знаний, в частности признак, входит, по словам А.А. Залевской, «во множество схем или сценариев,
доступ к которым реализуется по любому каналу – сенсорному,
концептуальному, эмоциональному» (цит. по: с. 38). Именно данное
свойство единой информационной базы человека позволяет ему
существовать в культуре: осуществлять процесс
понимать собеседника, реагировать на его реплики, размышлять,
восхищаться, чувствовать и т.д.
Человек постоянно, осознанно и неосознанно, идентифицирует то, что лежит за воспринимаемым словом (текстом). Для этого
он опирается на признаки разных видов: перцептивные, когнитивные, аффективные, определительные, характерные и т.д. «При
идентификации ПИ коммуниканты соединяют характерные
знаки данных имен с национально детерминированными представлениями, которые стоят за ними. Вот почему для русского человека Баба-яга, в первую очередь, ассоциируется с крайне
непривлекательной старухой, а Кощей Бессмертный – с худым
человеком. В качестве сказочных персонажей они известны как
коварные и злые герои» (там же). Человек воспринимает
объект действительности на разных уровнях осознаваемости, используя свой чувственно-когнитивно-аффективный опыт. «Однако
его миром» (цит. по: с. 37).
рядом иссле-
совокупный, ког-
коммуникации,
при-
любой
62
наше внимание задерживается на каком-либо одном признаке объекта, который напоминает нам самые значимые для нас детали образца, в роли которого выступает ПИ» (с. 38–39). Ссылаясь на
А.А. Залевскую, автор упоминает о теории естественного семиозиса –
потребности индивида именовать вещи и его способности успешно
осуществлять как именование, так и
ного. Метафоричность человеческого мышления является, по мнению автора, важной составляющей процесса естественного семиозиса у человека. «Прецедентные имена – суть частицы общей
суммы знаний человека, которая является продуктом переработки
разностороннего перцептивно-когнитивно-аффективного опыта человека» (с.40).
Вторая глава монографии посвящена анализу результатов
экспериментального исследования функционирования прецедентных имен
в сознании носителя русского языка.
идентификацию поименован-
И.И. Ремезова
63
ЛИНГВОКУЛЬТУРНЫЙ КОНЦЕПТ
(Обзор)
Согласно определению академика Д.С. Лихачева, «концепт
есть мысленное образование, которое замещает нам в процессе
мысли неопределенное множество предметов одного и того же
рода». Концепт «не непосредственно возникает из значения слова,
а является результатом столкновения словарного значения слова с
личным и народном опытом человека. <…> Потенции концепта
тем шире и богаче, чем шире и богаче культурный опыт челове-
1
ка»
. По мнению академика Д.С. Лихачева, особое значение в соз-
дании концептосферы «принадлежит носителям фольклора, писателям и особенно поэтам» (6, с. 277).
Каждый концепт можно спроецировать в три сферы, считает
В.И. Убийко из Башкирского государственного университета
(г. Уфа). Это сфера языкового сознания, сфера языковой репрезентации и сфера дискурса (культуры
). «Можно выделить дискурсообразующие концепты, например концепт Вера – религиозный
дискурс, концепт Знание – информационный дискурс, концепт
Власть – политический дискурс, концепт Закон – юридический
дискурс и т.д.» (5, с. 277). Таким образом, изучение концептов
представляет собой выявление лексем и фразосочетаний из состава
лексико-фразеологической системы языка.
К числу базовых характеристик многих лингвокультурных
концептов относится
их аксиологичность, т.е. ценностность, которая отражена в самом имени концепта: дружба, любовь, красота,
тоска, страх, богатство, бедность и пр., пишет Г.С. Сырица из
Даугавпилсского университета (Латвия). Амбивалентность концеп-
1
Цит. по: Литературная энциклопедия терминов и понятий. – М.: НКП
«Интелвак», 2001. – С. 393.
64
тов, т.е. их двойственность, «находит отражение в интерпретационном поле концепта» (3, с. 273). Так, слово-стимул снегопад может
оцениваться амбивалентно: красивый, мерзкий, ужасный и др.
Лингвокультурный концепт простор также имеет амбивалентность оценок. С одной стороны, – «без простора нет покоя»,
а с другой стороны, – «дай дураку простор, наплачешься». В славянской мифологии угол считается местом обитания нечистой силы,
но одновременно угол употребляется в значении «святой угол», а
также как место для приема почетных гостей («красный угол»).
Мифологема золото является знаком идолопоклонничества
(«золотой телец»), тогда как «светоносное начало золота отражено в иконописи» (3, с. 373). Г.С. Сырица полагает, что двойственность,
нием их национально-культурной специфики.
здоровье, выздоровление («сон лучше всякого лекарства», «сон
дороже лекаря»), но сон приносит и нездоровье («со сна головушку разломило», «со сна распух»). Развитие амбивалентной оценоч-
ности характерно для многих эмоциональных концептов
всего обнаруживается в оксюморонных сочетаниях (т.е. при антитезе): страшная красота красавицы, веселая тоска, полюбить
тоску. В качестве примера приводится раннее стихотворение Сергея Есенина «Выткался на озере алый свет зари…» (1910). Стихотворение заканчивается антитезой: «И пускай со звонами плачут
глухари, / Есть тоска веселая в алостях зари».
на духовные константы русской культуры», – замечает Л.В. Соколова из Гранадского университета (Испания) и добавляет, что в
текстах С. Есенина многие образы обладают «скрытой семантикой», дают ключ к пониманию каких-то важных характеристик
языковой концептуализации мира (2, с. 272). В числе ряда основных
дома как одного из священных устоев русской жизни. «Дом – это
Родина, семья, мать, начало жизни, национальный мир и национальная традиция» (2, с. 272). В поздней лирике С. Есенина центральной является тема ухода и возвращения, тема покинутого и
вновь обретенного дома: «Я покинул
«Письмо матери» (1924), «Не вернусь я в отчий дом» (1925). Образ-концепт Дом – Родина – Родная земля предстает в творчестве
Сергея Есенина «как бытийная картина народного мироощущения,
ориентированная на национальное и социальное сознание, которая
амбивалентность тех или иных концептов связана с отраже-
Амбивалентная оценочность концепта сон такова: он дает
, что чаще
Вообще есенинские образы, как правило, «проливают свет
образов-концептов в творчестве С. Есенина интересен образ
родимый дом» (1918),
65
призвана делать положение человека в мире универсально устойчивым» (2, с. 272).
В пушкинской модели жизни развитие происходит по законам луны в подлунном мире: «И славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит». В лирике Пушкина луна –
непременный атрибут ночи: «царица нощи» («Руслан и Людми-
ла»). Но одновременно луна является небесным украшением, отчего
она называется «золотой или серебряной». В художественном мире
поэта присутствуют и «месяц молодой», и «месяц золотой», и «ме-
сяц ясный». Полная луна имеет двурогий лик: «Но только свет луны
двурогой / Исчез пред утренней зарей» («Руслан и Людмила»).
«Многозначность образа-символа
эзии тесно связана с мифологическими представлениями и культами, сформировавшимися в древности. В русском фольклоре месяц – это символ мужского богатырского начала, что и отражено в
произведениях Пушкина» (1, с. 252–253): «Из облак месяц золотой / Выходит ратник молодой» («Кольна. Подражание Оссиану»).
Что касается луны, то она символизирует для
ибо Татьяна Ларина «утренней луны бледней». А в стихотворении
«Яныш Королевич» луна есть символ нелюбимой женщины.
Правда, и месяц выступает символом женщины: «Месяц под косой
блестит». Впрочем, автор обозреваемой статьи О.Л. Коренькова
из Белорусского государственного университета считает, что в последнем случае Пушкин ведет речь о женских
оберегах из бронзы или серебра в виде полумесяца, именуемых
лунницами.
«Пушкинская луна – это символ любви и романтической
грусти по ушедшей или неразделенной любви» (1, с. 253): «печальная луна» («Евгений Онегин»), хотя песнь любви сравнивается
тут же с «ясной луной». Зачастую пушкинская луна возникает в
кульминационных событиях произведения либо становится их
предвестником («Капитанская дочка», «Дубровский»). В «Гробовщике» луна представляется страной мертвых, ибо «в лунную
ночь у Пушкина “оживают” жители потустороннего мира» (1,
с. 253). Обычно у Пушкина доминирует бледная цветовая гамма
луны, но в стихотворении «Русалка» «месяц красный» выступает
предвестником печальных, таинственных событий: русалка при
луне зовет к себе монаха и скрывается
же «заря прогнала тьму ночную», то мальчишки видели в воде
только бороду седую монаха.
луны в пушкинской по-
Пушкина женщину,
украшениях-
под «сонной волной». Когда
66
Луна у Пушкина приобретает свойства человека: «томная
луна, глупая луна, печальная луна», а человек сравнивается с луной:
«Зачем арапа своего / Младая любит Дездемона / Как месяц любит
ночи мглу» («Египетские ночи»). «Луна – многозначный и многофункциональный образ в произведениях А.С. Пушкина, открывающий нам новые грани мировосприятия поэта. Через пушкинское
поэтическое и прозаическое творчество раскрываются понятийные
признаки, мифологическое содержание и открываются новые семантические ряды концепта луна» (1, с. 253).
Е.В. Хлопкова из Российского государственного социального
университета (г. Тольятти) напоминает, что «лингвокультурная
специфика концепта проявляется во внутренней форме имени, в
различных способах репрезентации им одного и того же концепта,
в образных
нятийном содержании» (6, с. 277). Так, концепт жизнь реализуется
в языке во всей словообразовательной парадигме.
Е.В. Хлопкова определила ядерные и периферийные значения
концепта «жизнь», выделила основные его компоненты. «Дли-
тельность жизни», «качество жизни», «жизнь – судьба» относятся,
по ее мнению, к приядерной зоне, а периферия концепта
представлена компонентами «темнота», «борьба», «тайна», «мир»,
«тоска», причем в них преобладают отрицательно-оценочные коннотации (6, с. 278).
О лингвокультурном варьировании концептов пишет И.А. Тарасова из Саратовского государственного университета. Центральным концептом религиозного дискурса является концепт вера. Его
базовые когнитивные, познавательные признаки (имеющиеся и в
поэтике) суть «убежденность» и
ной концептуализации веры поэты XVIII в. в России наиболее
охотно обращались к световой метафоре: «О вера! глас Творца
вселенной, / Святейший луч его лучей…» (В.В. Капнист «Ода на
счастие»).
В XIX в. парадигма «вера – свет» столько же актуальна в поэзии А.С. Пушкина, Н.М. Языкова,
дискурсе рубежа XIX и ХХ вв. концепт вера начинает употребляться во множественном числе: «Старых вер Иордань» (М. Цветаева),
«Сознанье страшного обмана / Всех прежних дум и вер» (А. Блок),
включается в конструкции с отрицанием: «Я и без веры живой…»
(А. Блок), приобретает нетипичную валентность: «вера в
у В. Хлебникова, «вера бытия» у А. Блока, «вера в коммуну» у
В. Маяковского. Словом, художественное и религиозное сознания
составляющих концептов, их системных связях и по-
жизнь
«отношение к Богу». При образ-
А.С. Хомякова. В поэтическом
правду»
67
расходятся, когнитивный признак «отношение к Богу» погашается,
затушевывается уже в модернистской поэзии.
Мифологический концепт металлы «создается фантазией
народа и получает выражение в фольклорных и поэтических текстах, во фразеологизмах и паремиях (пословицах)». Тема металлов
присутствует в ряде мифологических мотивов, замечает Н.В. Шестеркина из Мордовского государственного университета
(г. Саранск
): «золотой, серебряный, медный и железный века» (7,
с. 279).
Железо является символом постоянства, твердости, упорства,
силы и пр., но обладает в качестве эпитета железный негативными
коннотациями, например, железное дерево – это виселица. «В европейских поверьях железо уничтожали чары эльфов, фей и ведьм.
В Европе даже имеется «обычай вешать над порогом железные
подковы,
чтобы не пустить нечистую силу в дом» (7, с. 279).
Академик Д.С. Лихачёв в статье «Концептосфера русского
языка» называл таковую «концептосферой русской культуры». Он
полагал, что «в концептосферу входят даже названия произведений, которые через свои значения порождают концепты. Так, например, когда мы говорим “Обломов”, мы можем, грубо говоря,
разуметь три
значения этого слова: либо название известного произведения Гончарова, либо героя этого произведения, либо определенный тип человека». Д.С. Лихачёв заключал, что в нашем сознании благодаря этому слову возникает «мир русского характера»
1
.
Список литературы
1. Коренькова О.Л. Концепт «луна» в творчестве Пушкина // Русский язык: Исто-
рические судьбы и современность. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010. – С. 252–253.
2. Соколова Л.В. Интерпретация ключевых образов-концептов в творчестве
С. Есенина в процессе преподавания русского языка и литературы как иностранных (на примере испаноязычный аудитории) // Русский язык: Историче
ские судьбы и современность. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010. – С. 272.
3. Сырица Г.С. К вопросу об амбивалентности лингвокультурных концептов //
Русский язык: Исторические судьбы и современности. – М.: Изд-во Моск. унта, 2010. – С. 273.
-
1
Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Вестник Российской Ака-
демии наук. Серия литературы и языка. – М., 1993. – Т. 52, № 1. – С. 3–5.
68
4. Тарасова И.А. К проблеме дискурсивного варьирования концептов (на материале религиозного и поэтического дискурса) // Русский язык: Исторические
судьбы и современность. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010. – С. 274–275.
5. Убийко В.И. Конгинивно-дискурсивный словарь в синергетическом аспекте //
Русский язык: Исторические судьбы и современность. – М.: Изд-во Моск. унта, 2010. – С
6. Хлопкова Е.В. Полевая структура концепта «жизнь» // Русский язык: Исторические судьбы и современность. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010. – С. 277–278.
7. Шестеркина Н.В. Мифиологический концепт «металлы» (железо): На материале русских заговорных текстов // Русский язык: Исторические судьбы и современность. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010. – С. 279–280.
. 276–277.
И.Л. Галинская
69
РУССКАЯ СУДЬБА КРЫЛАТЫХ СЛОВ*
(Сводный реферат)
Большая часть коллективного сборника посвящена устойчивым формулам, а также – метафорам-топосам; собственно крылатые слова рассматриваются во второй части книги, составляющей
менее половины ее объема. Тематика сборника обозначена в предисловии В.Е. Багно и С.И. Николаева: «механизмы
и закономерности заимствования и бытования иноземных крылатых слов в
русской литературе и русском культурном обиходе», «перенос из
одной культурной традиции в другую», «эволюция их смысла
на протяжении веков» (с. 4). Акцент делается на поиске «несходства сходного»: различий в употреблении и значении крылатых
слов в «культуре-рецепторе» и «культуре-доноре».
Сборник
открывается публикацией неоконченной статьи
академика М.П. Алексеева (1896–1981) «К истории метафоры
“Театр мира”». В идеале, пишет М. Алексеев, нужно бы разместить в хронологическом порядке важнейшие случаи употребления
ключевых метафор культуры и построить из них исторические ряды, доступные историко-генетическому исследованию. «Наблюдая
их в известной искусственно построенной
исторической перспективе, но забывая о реальных основаниях, породивших подобные
представления, легко впасть в ошибку, принимая за тождество или
близость этих уподоблений случайные аналогии между ними <...>
не задумываясь над тем, имеем ли мы дело с явлениями прямого
заимствования, механического усвоения или естественного возникновения. Чем распространеннее эти уподобления, тем затруд-
*
Русская судьба крылатых слов / Отв. ред. В.Е. Багно; Ин-т рус. лит
(Пушкинский Дом) РАН. – СПб.: Наука, 2010. – 634 с. (Некоторые статьи сборника в данном реферате не отражены.)
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]