Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой

Божие Провидение видится и в том, что за пос­леднюю свою блестящую победу на Черном море при Калиакрии Федор Ушаков получает орден «Святого Александра Невского». Слова молитвы благоверному князю: «Ты в житии твоем ревнитель и защитник пра­вославной веры был еси... Ты великое возложение на тебя служение тщательно проходил еси... Ты победил полки супостатов, от пределов российских отогнал

ню, вечерню и перед молитвами никогда не занимал­ся рассматриванием дел военно-судных, а, произнося приговор, щадил мужа, отца семейства многочислен­ного, и был исполненный доброты необыкновенной».

Ф.Ф. Ушаков сумел наладить жизнь в этом первом после оттоманского ига греческом государстве, утвер­дил там «мир, тишину и спокойствие», дал одну из самых, в то время, демократических конституций.

без суда и следствия. Были, конечно, и такие, но боль­шинство было другое. И оно недоумевало от импульсив­ных действий императора. Поэтому в обществе все боль­ше накапливалось критического горючего материала. То были и престарелые, слегка отупевшие екатерининские вельможи, знатные и не очень знатные дворяне, обижен­ные его высокомерием, чванливостью гатчинских выдви­женцев, напуганные непредсказуемостью его поступков. Были тут патриоты громких старых побед, не считавшие, что они бесславно сражались и должны бездарно окончить свой век. Немало было и дворян, которым пригрозили, что если они не будут дослуживаться до офицерского звания, то их лишат права служить и в гражданском ведомстве и даже участвовать в выборах дворянства. Это уже воспри­нималось как большое посягательство на дворянскую не­зависимость, почти как крепостное право для дворян. Да к тому же и сами крепостные вдруг обязывались прися­гать непосредственно короне. Воспрещено было «прини­мать петиции», подписанные многими. И, может быть, са­мое главное: телесные наказания за уголовные преступле­ния распространяются и на лиц привилегированных со­словий. «Коль скоро снято дворянство, то уже привилегий до него не касается», сказал Павел. В среде дворянства, своеобразного «аппарата» того времени, зрело недоволь­ство. А в народе проявлялись смутные надежды на изме­нения. «Скоро будет «государщина», повторяли горячие головы, надеясь вырваться из помещичьих рук, от изну­рительной барщины. «Государь призвал нас рвать голову дворянам», говорили другие. А третьи шепотом переда­вали речь Павла в Сенате, в которой тот будто бы сказал: «Не всякий ли человек составляет члена общества? Не всем ли нам быть равными?» Павел, конечно, таких слов не говорил, но глубокое недовольство и обеспокоенность овладевало верхами общества и дворянства. Зарождалась широкая оппозиция. Павел же недооценил ее, не увидел, что она принимает скрытый саботажный характер.

же его авторитета. В ее приказах повсеместно объявля­лось, чтобы никто ни в разговорах, ни в письмах не употреблял слово «курносый», чтобы козам и кошкам не давать прозвище «Машка». Правда, и Павел не вы­держал, когда генерал-губернатор Петербурга Архаров велел красить дома в Петербурге только черной и белой краской, будто бы выполняя волю императора, который восхищался черными и белыми полосами на шлагбау­мах, верстовых столбах, сторожевых будках. Император воскликнул: «Разве я дурак, чтобы отдавать подобные приказания!» и распек губернатора.