Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой
.pdf
павловского времени канцлером Безбородко, знаменитые
слова: «Надобно же вырасти таким уродам, как французы, чтобы произвесть вещь, какой я не только на своем
министерстве, но и на веку своем видеть не чаял, то есть
союз наш с Портой и переход флота нашего через канал»
(то есть Босфор).
Да, пожалуй, этого «видеть не чаяли» ни в Петербурге, ни в Стамбуле, а тем более в Париже, Лондоне и Вене.
Но русско-турецкий договор, включивший 14 гласных и
13 секретных статей, был подписан на восемь лет и стал,
как пишет историк Станиславская, «дипломатической основой для создания восточного театра действий, против
наступавшей Франции, осью блока, в который вошли
державы, затронутые ее агрессией на Средиземноморье».
Средиземное море стало ареной боевых действий. К Константинополю подошла эскадра Ушакова.
ЭСКАДРА ВХОДИТ В БОСФОР
Ушаков задумчиво и недоверчиво смотрел на великий
город. Тут вершилась история древнего мира, тут гордо вещала о себе величественная Византия, сгоревшая в огне
пожарищ и коварства. Тут утвердилась Османская империя, столь много лет заставлявшая трепетать народы и
страны Европы, Азии, Африки. Ее звезда потускнела, но
продолжала светить на небосклоне большой политики и
военной мощи. Как встретит его город, в котором на его
голову сыпались проклятия и где его именем матери и
слуги стращали непослушных детей? Как найдет он общий
язык с тем, кто еще недавно стрелял по русским кораблям и в бессильной злобе бежал, умоляя Аллаха ниспослать темноту, туман или даже бурю, чтобы скрыться от
карающей десницы Ушак-паши?
Великий город действительно впечатлял. По взбегающим холмам вилась роскошная зелень. Недвижные кипарисы обступали дворцы и храмы, а ели голубовато-зеленым венцом обрамляли вершины города. Купола мечетей
и спицы минаретов прорезали небесное пространство. Не-
251
многочисленные греческие храмы были коренастее, шире,
многоглавее. Адмирал поднял трубу. Вдали перед белокаменным дворцом развернулись пушечными портами корабли. Грек-лоцман, сам завороженный панорамой и слегка
напуганный порученным ему провождением эскадры,
хрипло сказал, поклонившись адмиралу:
Сераль. Султанский дворец. Корабли турецкие вахту
несут. Охраняют на всякий случай.
Поднять флаги приветствия! громыхнул вице-адмирал.
Начиналось невиданное. В столице до того недружественной Порты русский флаг приветствовал дворец султана и объявлял о своей союзной миссии.
Флот русский встал в Буюкдере районе, где расположились резиденции иностранных посланников. Сразу
стало ясно, что с августа 1798 года русский посланник
самая значительная и уже необходимая для Порты фигура. Набережную заполнили толпы. Спешили сюда чиновники султанские, дабы первыми доложить визирю, кяхье
и другим высшим чинам о том, как выглядит русская эскадра, как относится константинопольский люд к бывшим
врагам. Спешили сюда и янычары, эта дворцовая гвардия,
что не одерживала последнее время больших побед, но
хотела, как и прежде, властвовать над султанским дворцом. Они с опаской отнеслись к новому союзу и ждали
истошного крика какого-нибудь дервиша, призывающего
к священной войне против неверных. Дервиши тоже были
тут, своим колючим взором они ощупывали русских матросов и их капитан-пашей. Но те оскорбительных действий
не творили, готовили действия против врагов Порты с самим султаном. Дервиши молчали, а шумели торговцы. Они
на малых каиках небольших лодках окружили корабли,
предлагая русским морякам фрукты, мясо, лепешки, серебряные и золотые цепочки. Моряки сдержанно отмахивались, а с лодок посылали им ласковые взгляды греческие и армянские красавицы.
А говорили, что у них все бабы под покрывалом
черным?
Дак то мухамедане, а эти черноглазые греческой
веры, наверное, переговаривались матросы.
252
Засвистели свистки, к борту пристала широкая шлюпка.
Драгоман Адмиралтейства Каймакан-паша, то есть
Кристов Георгий! представился невысокий, коренастый
переводчик. Да, драгоманы-переводчики были почти все
из христиан. Настоящий осман не опустится до столь низкого занятия. Драгоман передал высокое почтение от Адмиралтейства, пожелал блага и спокойствия.
По его знаку носильщики втащили десятки корзин
фруктов и букеты цветов.
Неплохо, однако, Евстафий Павлович, с такой оказией в Константинополе оказаться, с легкой улыбкой обратился к Сарандинаки Ушаков. Тот только кивнул, но
ничего не ответил, вглядываясь в далекие холмы, где когда-то, верно, жили и его родственники.
Драгоман наговорил много приятных слов и все расспрашивал о планах против французов. Федор Федорович сам хотел узнать побольше. Каймакан-паша сообщил, что завтра на корабль прибудет первый драгоман
Порты, а сие значило, что первые уши османские хотят услышать слово адмирала.
И еще, почти прошептал Каймакан-паша, сегодня пополудни следите за крытой шлюпкой. Один знатный босняк своим высоким взором думает оглядеть ваши
корабли. От этого многое зависит. Может быть, все.
Кто таков? удивился Ушаков. Почему от какогото выходца из Боснии зависит все?
Но драгоман положил пальцы на губы и, откланиваясь, двинулся к дверям. Так и не сказал ничего. Только
добавил, что через несколько дней его на верфях в Адмиралтействе ждут.
Ушаков отдал сигнал: «Готовиться к встрече! Парусной команде на ванты!»
Из-за выступающего холма медленно выплыла многовесельная золоченая лодка, крытая, как гондола. Десять
гребцов мощными гребками приблизили ее к кораблю.
«Султан!» осенило адмирала. Ушаков махнул рукой. Сотни моряков побежали по палубе, взлетали по вантам и
реям. Артиллеристы замерли у пушек, десантники и абордажная команда вытянулись в шеренги, их холщовые рубахи забелели на изумруде залива и темно-зеленом кипа-
253
рисовом фоне недалеких холмов. Гондола была богато украшена, она приближалась, кайки бросились от нее врассыпную. Ушаков понял, что из-за занавески медленно
скользящей гондолы смотрит сам султан. «Хочет убедиться в надежности союзника. В умении нашем». Дал еще сигнал: «Взять на караул!» Вдоль бортов выстроились солдаты и сделали несколько парадных приемов. «Что думает он
о нас? Понимает ли, что мы с открытой душой? А хватило ли почтения? Хоть и скрытно едет, но ведь правитель
державы?» Махнул рукой, и пушки подняли тысячи голубей с минаретов. Гондола уплыла вместе с дымом...
Утром следующего дня на борт поднялся первый драгоман Порты. Был он любезен и торжествен. С восхищением кивал головой и давал понять, что султан чрезвычайно доволен осмотром эскадры и поощряет экипажи
деньгами.
Вам же, высокочтимый адмирал, наш солнцеликий и
зореносный султан преподносит табакерку с бриллиантами.
Драгоман хлопнул в ладоши, и два здоровенных янычара внесли поднос с ларцом. Он отстегнул защелку и,
вынув табакерку, склонился, протянув ее адмиралу. Ушаков с почтением принял, поблагодарил и как-то сам потеплел. Нет, не от подарка, хотя ему он и польстил, а от
того, что складывался дух союзнический, начинало потихоньку таять недоверие.
Имею честь пригласить славного адмирала посетить
достопамятные места нашего города, неожиданно закончил драгоман. Карета и носилки ждут у причала.
«Какие такие носилки?» подумал Ушаков. Но драгоман как бы догадался и объяснил:
Не везде проехать можно. Да и чернь наша не всегда
дружелюбна к иноземцам. Но вы защищены будете охраной султанской и его милостыней. Прошу на землю константинопольскую вступить.
В АЗИИ И ЕВРОПЕ
Когда садились в носилки, Федор Федорович даже и
не знал, приличествует ли ему, командующему русской
254
эскадрой, качаться в сем хрупком сухопутном кораблике,
но понимал, что приглашение к обзору высокое, да в чужой монастырь со своим уставом и не ходят. А в этом константинопольском султанском монастыре был свой устав,
который ему хотелось постичь.
Обязательно повезу уважаемого адмирала к Софии.
То был самый знаменитый храм Византии, а ныне самая
блистательная мечеть осман. Наш город единственный в
мире, что в Европе и Азии уживается. Он был вначале маленьким фракийским местечком. Именовался Лигос. Затем
была здесь греческая колония Византия, чье имя в империи поздней запечатлилось. А империя, как ведомо вам,
Рим сменила и Новым Римом именоваться стала, а ее
жители ромеями. Сия новая Римская империя тысячу лет
просуществовала, и ее главный город Константинополем
был назван. Турки его взяли в 1453 году, но мы, греки,
он стал тише говорить, до сих пор так его и называем.
Однако простонародье на своем дорическом диалекте часто говорило «Ес тан волин», то есть «Пойдем в город!».
Солдаты турецкие видели, что они рукой указывали на
Константинополь, и составили из него наименование «Естамбола». Есть у него и полутурецкое, полугреческое название Ислам-бола, что значит город Веры. Ваши русские,
булгары, волохи его Царь-городом Царским городом
именуют, викинги с десятого века его именуют Миклагард, то есть Великий город.
Ушаков немало знал о Константинополе, сам бывал
здесь, знал, что была тут блистательная империя. Вся Европа на поклон ходила, мудрость, ремесла, искусства всякие здесь постигала.
Отчего же погибла? вдруг обратился он к драгоману, как будто продолжил прерванный разговор.
Как думаете?
Грек покачал головой:
Больше трехсот лет прошло. Кто знает. И ереси потрясали, и сластолюбие заело, и страсть к богатству, и коварство.
Ушаков смотрел на развалины мощной крепостной стены, за которой, казалось, могли веками отсиживаться любые державы. Но что-то лопнуло в империи, вся она рас-
255
сыпалась. Не было, наверное, согласия между сословиями, не было веры истинной, скрепляющей. Власть верховная была слаба, и подданные ей не доверяли. Он еще раз
с какой-то тревогой оглядел стены и подумал: что ждет
его в эти месяцы? Как благосклонна будет к нему судьба?
Как взять ему дальние острова? Как удержать их в спокойствии и миролюбии? Великий город разбудил его мысли
и тревоги. Спросил еще:
Почему не обратились к Европе? Почему не объединились против общего врага?
Европа сама была полудикая и в своей латинской
гордыне греческую веру больше ненавидела, чем иноверцев. А крестоносцы, латинские рыцари, в своем презренье к тем, кто не молился по ихнему обычаю, и за разумных людей не считали и уничтожали их как ненужную тварь
и козявку. Поэтому-то и были известны они в древней Византии как убийцы и грабители. Драгоман вздохнул.
А мы турок виним в жестокосердии. Тот, кто себя христианином величал, не менее жесток и бессердечен был.
И опять Ушакову увиделась эта жизнь не столь простой
и ясной. Знал, что латиняне против веры православной интриги плетут. Но, чтобы убийства тысячные и резню учиняли, не согласовывалось с его понятием о Европе... Да,
он вступал на земли, где была великая история, где сплетались судьбы народов разных, где рождалось их величие,
где заходило их солнце, чтобы когда-нибудь взойти вновь.
Берется ли все сие для учета правителями сих земель?
Спросил о том драгомана. Тот к Ушакову проникся и доверительно и тихо сказал:
Начнись война все греки за вами будут.
Ну а те, что под французами на островах венецианских, они нас поддержат или французов?
Драгоман не сразу понял, почему адмирал задал вопрос. Подумал, пожал плечами:
У них там другие порядки. Кого они там поддерживают, Бог знает.
Поехали дальше молча. Впечатление от Константинополя вблизи было другое, чем с корабля. Срывавшийся
ветер несколько раз поднимал тучи пыли, улицы были
дурно вымощены, завалены грязью, носильщики споты-
256
кались, все чаще останавливались, чтобы сменить друг
друга. Не понравился ему и Сераль. Вблизи представился
он как беспорядочный сбор домов, мечетей, башен, казарм, бань и садов.
Там, внутри, есть еще крепостная стена и ворота,
за которым знаменитое здание Дивана. В третий двор почти никто не имеет доступа то двор султанский. Иностранные посланники проводятся туда через крытый переход из Дивана в аудиенц-залу султана.
Подъехали уже в карете к длинной стене с каменными воротами, приостановились.
Вот за этими дворцовыми Портами и решаются судьбы мира и войны, налогов и походов, иноверцев и посланников иноземных. И, как вы ведаете, титул «Высокая Порта», вроде бы Высокие Ворота, означает правительство султанской Турции.
Горделиво и непреклонно звучало раньше сие название даже для Ушакова, а сейчас поблекло, и просительное что-то было в нем.
У высокой крепостной стены на площади перед мечетью вдруг все затихло. В левом ее углу послышался металлический стук. Нет, то был не барабан, а большой котел,
который несли два человека. Впереди них шел в кожаном
переднике с оловянными украшениями громадный турок.
Он махал плеткой и что-то выкрикивал. Все идущие навстречу сторонились, прижимались к стенам и пропускали его. Ушаков с вопросом взглянул на драгомана.
Янычары, негромко пояснил он.
А котел зачем?
Ну, котел штука важная, и похлебка у них серьезное дело. Даже полковник называется Чор-бадже, или
разливатель похлебки. Котел же почитается у них за знамя.
Когда они выносят его из казармы это начало какогото отчаянного предприятия. Что-то и сегодня затеяли.
Ушаков знал, что янычары большую силу при дворе
имели, своевольничали, навязывали даже султану решения свои.
Пошто султан не оградит себя от их разбоя, не разгонит непокорных?
Драгоман в страхе замахал руками:
257
О том и думать нельзя. Они окружают султанский
трон. А трон сплошь сделан из золота и жемчугом осыпан.
Его охранять надо.
Богат султан?
Богат, великолепен. Драгоман опять склонился к
уху и жарко зашептал: Богат, но слаб. Все больше его
раздирают янычары, самовластные паши, бессовестные
слуги. Да и сам все время опасается за свою жизнь, ожидая удара от родственников. Потому часто здесь братоубийственная резня бывает. Один из дервишей, что здесь святыми почитаются, писал: «Монарх уважает и допускает
братоубийство, если речь идет о троне... Врага надо убить,
а потом устранить. Каждый должен использовать те обстоятельства, которые назначила ему судьба».
Подобные рассуждения, однако, ужасны и противны разуму нашему христианскому.
Противны, но таковыми являются, и мы их не переделаем, да, кроме того, сами в подчиненном и угнетенном состоянии находимся. Нынешний султан сию темноту и невежество хочет рассеять, многое на европейский лад перевести. Но позволят ли ему обстоятельства и
время сие сделать?
Федор Федорович рассуждал про себя, что время для
изменения порядков султан выбрал неважное. Войны, раздоры, страхи всякие...
А перед мечетью происходило что-то непонятное. Вдруг
закружились в вертушке черно-желтые живые столбы. Ушаков стал всматриваться и различил, что то люди, одетые
в темные накидки и белые юбки. На головах у них возвышались темно-коричневые колпаки. Они приостановились
и плавным шагом пошли за ведущим, наверное, старшим,
что был в зеленой накидке и зеленом колпаке. Образовав
круг и сделав поклон друг другу, они сбросили накидки
и вознесли вверх руки. Зазвучали флейты. Ударили бубны.
То танец пляшущих дервишей мевлян. Секты божьих людей, как они себя называют.
Дервиши кружились все быстрее и быстрее, их юбки
превратились в колокола. С места они не двигались и вращались, как запущенные чьей-то рукой волчки. Даже у
Ушакова закружилась голова, а он-то всякие качки выдер-
258
живал не морщась. Дервиши же кружились бешено. Было
удивительно, что они не спутались, не разорвались на
куски, не разлетелись в разные стороны. Музыка стала утихать. Остановился и затих один дервиш, другой. Юбки, как
лепестки цветов, опали. Кто-то заунывно читал. Наверное,
молитву. Снова музыка и снова круги, снова вращение.
«Салям алейкум!» выкрикивает один. Ему вторят: «Алейкум салям!»
Поедем! Они еще долго танцевать будут. Но то не
танцы, а они таким образом с их Аллахом душой соединяются...
Каких только верований и обычаев не насмотрелся
Ушаков! Каких только обрядов не попадалось ему на дорогах! И их уважать надо, не издеваться, не глумиться, ибо
лишняя злоба появится, сопротивление возрастет.
А вот еще заглянем в одно место, которое вряд ли
где в другом мире свидите. То знаменитый константинопольский базар. Самый большой крытый рынок во всем мире.
Базар действительно представлял зрелище незабываемое. Тысячи лавочек, лотков, прилавков тянулись улицами под крышей. Горами лежали фрукты, высились лепешки, висели туши баранов, стояли в мешках горох, пшеница, фасоль, свешивались с крыш связки красного перца. Пахло табаком, брынзой, яблоками, пряностями и
кофе. Кофе пили в маленьких кофейнях без сахара и молока, выкуривая одновременно длинные трубки. Блестели медные подносы и серебряные кинжалы, тускло отсвечивали керамические вазы, красной темнотой бархатились
ковры. Но пуще всего поражали улочки золотых рядов, где
рядом с каждой лавкой стояли по двое-трое охранников.
Да и было что охранять. Связки золотых цепочек, колец,
серег, медальончики и браслеты, броши и перстни ослепляли и завораживали.
Богата Османская империя, много собралось под ее
крышей драгоценностей и сокровищ, но не спасало ее
золото от ударов судьбы. Тут же рядом, в двух шагах, самая нищая нищета. Обезображенные, в коросте старики,
искалеченные девочки, спящие прямо на мостовой, слепцы, калеки все свилось в омерзительный клубок бедности и убогости. Шныряли тут и всякие подозрительные
259
типы. Уворовать грехом не считалось, но попадись пощады не будет. Вон идет по базару полицейская стража, и
если обнаружит фальшь и некачественный товар, особенно
у булочников и лепешников, пойдут гулять палки по
пяткам торговца. И вот уже и расправа. Прибивают за ухо
гвоздем к стене проштрафившегося продавца.
Бедняга будет так висеть день или даже два. Но, в
общем, это наказание не жестокое, отеческое. Голова-то
на плечах остается.
Ушаков покачал головой.
Носильщики по знаку драгомана повернули назад из
этого шумного, сверкающего, грязного человеческого
крошева.
В базар далеко входить не надо. Там можно заблудиться и пропасть навеки, намекая на разные тайны, сказал
драгоман. Однако посмотреть его надо. Здесь, на базаре, рождаются многие слухи и шумы городские. Тут богатеет богатство и оттачивает свои ножи разбой.
Носильщики потихоньку выходили из-под крыши.
Ушаков вглядывался во все внимательно, хотел запомнить, понять, разобраться. Многое же было ему совершенно непонятно и чуждо.
Потом ездили еще долго, пересаживались в карету, затем снова в носилки. Смотрели и великолепную Софию, Сулейманию. Ко многому вблизи удалось подойти, от другого
держались подальше. Узнал он о великом зодчем Синане.
А вот эти стены ужасны и зловещи для многих. То
страшная Еди-Куле Семибашенная крепость. В ней исчезли навсегда многое султаны и знатные османы, а они
себя только так и кличут: османами. Турки-то простые
крестьяне. А вельможи, янычары, знатные люди только османами зовутся. Дак вот в том самом Семибашенном замке вместе с османами и ваш знаменитый посланник Обресков сидел, а потом, убоявшись кары, его отпустили.
Опять думал Федор Федорович о превратностях человеческой судьбы, о долге, что для него и вот для Обрескова превыше всего. О том, что не отступил тот, не сдался, не склонился, не предал. Не знал, правда, сам, как
судьба сложится у него потом. Могли ведь и не заметить,
не отметить после войны. Награды-то нередко в Отечестве
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]