Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой
.pdf
селых девушек, немного сдержанные, но добродушные
и улыбчивые матросы. Лишь в церкви католической они
не бывали, по греческому обряду молились на своих
кораблях, у своих священников.
В апрельский, божественный, по утверждению ливорнцев, день, ибо именно в такой весенний день и мог только воскреснуть Христос, с эскадры никто не был отпущен
на берег: ждали графа и графиню Северных. Ждали и хотели блеснуть мастерством постановки парусов, хождения в
море, умения стрелять точно в цель, для чего вывезли и
поставили на якорь ветхое судно греческого торговца, пообещав заплатить за рухлядь, доставить его грузы на фрегате. Ждали. Наблюдали в подзорные трубы за приморской
дорогой. Как всегда в таких случаях, карета показалась неожиданно. Яков Филиппович Сухотин запутался в разноцветных коврах, выбегая из подготовленного к торжественному проезду к кораблям барказа, но четко доложил: «Эскадра
ждет...» Граф Северный небрежно махнул рукой и проследовал сквозь кучу зевак, прослышавших о приезде какогото знатного русского. Барказ приблизился к эскадре. А там,
переливаясь от корабля к кораблю, гремело: «Ур-р-ра!» Трепетали флаги расцвечивания, на вантах расположились
моряки. Вдоль бортов палубы с ружьями выстроились солдаты. Грянули пушки. Залп. Один, пять, десять, пятнадцать,
двадцать. Всему городу стало ясно особа знатная необычайно. Граф прошел по палубе вдоль строя, подал два пальца офицерам и, обернувшись к Сухотину, тихо сказал:
Прикажите не кричать!
Что? не понял тот.
Вопли пусть закончат, зло сказал граф.
Сухотин отдал команду, побежал дежурный офицер,
крик стал стихать, и лишь где-то там, на верху грот-мачты, добросовестно исполнял отданный раньше приказ
одинокий моряк, не слыша, вероятно, ни себя, ни новой команды.
Забавно, не правда ли, сударыня? обратился к
молчавшей доселе спутнице граф.
Ах, Павел, может, мы сегодня на палубе этих бравых моряков откажемся от маскарада? отвечала она совсем не о том.
141
Верно, решительно выдохнул цесаревич. Щи у
вас найдутся? Да не зовите нас больше сими кличками,
вспомните, что я ваш генерал-адмирал, расскажите, как
сюда дошли. Садимся здесь, указал он на столы и кресла, установленные на шканцах.
Сухотин честно доложил, что эскадра 28 мая прошлого года снялась с Кронштадтского рейда и, сделав заход в
Гельсинор, нигде больше не останавливалась, прошла в
Ливорно, куда прибыла 15 августа.
Стало быть, обошли всю Европу?
Да, господин граф, простите, ваше императорское
высочество. Сие есть пока высшее достижение для наших
кораблей.
Не думаю, не согласился Павел. Но, однако,
что вы делаете ныне в Средиземноморье?
Оберегаем корабли наши купеческие и иноземные
от пиратских нападений.
Сия политика пыжиться до уровня всей вселенной дорого обходится державе, повернул голову к беззаботно внимавшей ему Марии Федоровне. Та согласно и
быстро закивала. Павел же обратился к капитанам кораблей, что были уже ему представлены у трапа.
Вот вы, обратился он к напряженно сидевшему
Ушакову, почему на императорской яхте не захотели
служить? Я ведь вас там видел?
Море люблю, ваше императорское высочество,
добродушно ответил, улыбнувшись, Ушаков.
Павел улыбку принял, сам улыбнулся и нестрого спросил:
Где же вы бывали? В каких походах и экспедициях?
Здесь, в Ливорно, уже раньше с эскадрой Козлянинова. В Черном воевал с турками, в Белое море ходил,
из Архангельска на фрегате возвращался, командовал «новоизобретенными» кораблями Донской флотилии.
Изрядно вас бросало, однако. Ну и какова плата?
Ушаков обернулся к Сухотину, тот объяснил сам.
Тысячу рублей единовременно и по сто пятьдесят
рублей столовых ежемесячно.
Павел и Мария Федоровна переглянулись.
Богато живет флот! Расходы чрезмерные.
142
Нет, ваше императорское высочество, не согласился Сухотин, не богато, а тяжело. Восемьсот человек
в госпиталях, двадцать восемь умерло, и просим вас исходатайствовать нам помощь, а их семьям вспомоществование.
Павел задумался. Он не знал, главное или второстепенное флот, хотя и был приписан к нему. По совету Панина
он хотел обо всем подумать самостоятельно. Тот советовал ему заниматься и изучать лишь то, на что должно обращать внимание, «не отвлекаться в сторону, к предметам, не имеющим отношения к плану. Не тревожиться тем,
что недостойно возбуждать беспокойство». «Побольше бодрости, со временем все дается, и терпение и прилежание», напутствовал Панин. Да где он? А вести разговор
с подданными он решил не лицемеря. Еще в Риге он обрушился на беспорядки в военном ведомстве, резко заметил: «Если бы мне надо было образовать себе политическую партию, я бы мог умолчать о подобных беспорядках,
чтобы пощадить известных лиц. Но будучи тем, что я есмь,
для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме
интересов государства... Я желаю лучше быть ненавидимым
за правое дело, чем любимым за неправое». Вот и этим
морякам сказать надо, что не все у них в порядке, не все
отлажено. Стал делать замечания, они согласились, ибо где
же корабль без недостатков. Стал расспрашивать про тактику морского боя, они здесь отвечали бойчее и четче.
Обратился к Сухотину:
Если перед вами вражеская эскадра, как вы выстраиваетесь?
В кильватерную линию.
А если я захочу по-другому?
Это невозможно.
Объясните.
Сие заведено уставом.
Ну а если изменить устав?
Невозможно. Но вы ведь...
Ушаков, который чувствовал почему-то неизъяснимое
волнение, сделал шаг вперед и решительно перебил Сухотина:
Думаю, что сие возможно, ваше императорское вы-
143
сочество! На это надо просто решиться.
Ну и решайтесь, капитан, думаю, с вашей решительностью вам никто этого не запретит.
Павел хлопнул в ладоши, снял шляпу и протянул ее
камердинеру.
Все, хватит. Голова кружится, а цесаревне худо. Давайте обедать. Стрельбы отменим.
На шканцы стали выдвигать столы, кресла, подавать
блюдо за блюдом. Капитан и свита отступили в сторону,
освобождая место для трапезы. Ушаков оперся о поручни
и задумчиво глядел в бирюзовую зыбь генуэзского моря.
Скоро им предстояло снова устремиться вдаль, в опасный
и бурный поход, что приведет домой, на родную землю,
в Кронштадт, Петербург, а может, и в Рыбинск и Бурнаково, в отцовский дом, на Волгу.
ЛОЖА НЕПТУНА
Друг и соученик Ушакова флота капитан Пустошкин
пригласил его к себе домой на холостяцкую квартиру:
«Попьем доброго вина, да я тебе об одном важном
деле поведаю». Кронштадтский ветер порывисто стучался в окна, в камине потрескивали сосновые чурки, на
столе стояло несколько бутылок французского вина да
хорошие заедки. Говорили о разном: о порядках на флоте, о последних дальноморских переходах, о политических событиях в разных странах, о надвигающихся
грозах в Черноморье. Но, похоже, Пустошкин не спешил поведать о своем важном деле. Вел он себя как-то
возбужденно, пил чарку за чаркой, часто подходил к
камину, шевелил угли и, присев на корточки, подолгу смотрел в огонь, словно бы высматривая в нем чтото потаенное. После очередного удара ветра в окно решительно встал, подошел к Федору Федоровичу и посмотрел ему в глаза испытующе. Ушаков молчал, а
Пустошкин, словно продолжая прерванный разговор,
сказал:
А ты, Федор, зря их сторонишься, там много достойных людей. Достойных и почтенных, не то что...
144
Не то что я, хочешь мне сказать, Павел, слегка
подался вперед Ушаков.
Пустошкин досадливо дернулся.
Да нет. Не то что твои бомбардары да мичмана, с
которыми ты непрестанно возишься. Ведь в жизни одними пушками да парусами не обойдешься. Об истинном ее
смысле следует попечься.
Ушаков откинулся назад, положил руку на спинку
кресла и раздумчиво согласился:
Сие верно. Да я и думаю на сей счет немало. Молюсь.
Исповедуюсь. А что касаемо мичманов да прочих морских
служителей, так то все для дела корабельного, для слаженности всеобщей. Сие для Отечества и флота выгодно.
Научишь их образцово исполнять то они долг державный исполнят достойно.
Думаешь, то наше дело, о котором ты наверняка
слыхал, для государства не полезно? Еще как полезно! Вот
послушай, что в одном из наставлений сих почтенных людей пишется.
Пустошкин встал, подошел к конторке у своего письменного стола, щелкнул ключиком и вытащил длинную
разноцветную бумагу. Что-то поискал в ней глазами, удовлетворенно кивнул и, положив перед Федором, зачитал
вслух, ведя пальцем по строчкам:
«Высочайшее существо вверено положительнейшим
образом власть свою на земле Государю, что и лобызай законную власть над уделом земли, где ты обитаешь: твоя
первая клятва принадлежит Богу, вторая Отечеству и
государству. Человек, скитающийся без просвещения и
убегающий общества, был бы менее способен к исполнению намерений Провидения и к достижению всего блага, ему предоставленного. Пустошкин возбужденно
взмахнул руками и снова ткнул пальцем в текст:
Существо его расширяется посреди ему подобных,
разум его укрепляется с течением различных мнений. Но
по единому соединению произвел бы беспрерывный бой
о личной пользе и насыщении развратных страстей и вскоре бы невинность пала перед силою или коварством. И так
нужны были для поступков его законы, а для сохранения
оных начальники!»
145
Ушаков постукивал пальцами по спинке кресла, выдавая некоторое волнение. С иронией бросил:
Да начальников-то надо мной и так хватает.
Пустошкин еще раз замахал на него руками:
Ты опять не о том...
Затем подбежал к столу, налил бокал вина, залпом
выпил его и, склонившись, зашептал:
Федор, ты не представляешь, какая мы сила. И
оглянувшись, зашептал еще тише: Вице-адмирал
Барш, Самойло Карлович Грейг, наш славный предводитель при Чесме, при самом Чернышеве состоящий,
флота капитан первого ранга Алексей Григорьевич Спиридов. А обер-цолнер при Кронштадтской таможне, тоже
птица немалая. Да уж, если говорить по-дружески, без
сокрытия, то сам граф Иван Григорьевич Чернышев во
франк-масонский орден входит!
Ушаков не посмеивался. Он и виду не подал, что почувствовал прикосновение к важной тайне. Важной, конечно, хотя Петербург и особенно Кронштадт были переполнены слухами о таинственных масонах. Говорили, что
их возглавляет Самуил Грейг, умело вовлекая в свои ряды
многих флотских офицеров. Встретился он как-то с одним
бывшим учителем из Морского шляхетного корпуса, тот
ему намекнул, что их корпус стал гнездом масонов, воспитатели не о деле морском пекутся, а учеников старших
вовлекают в таинственную ложу Нептуна. Об этом и спросил Пустошкина, не таясь, в открытую:
Пошто учителей-то корпусных от дел отрываете? Им
бы кадетов учить, а они в песнопения ударились, таинства проповедуют, нептунами непонятными заделались...
Пустошкин подозрительно посмотрел на Ушакова, но
не увидел, по-видимому, в нем шпионских устремлений
и, успокоившись, простодушно ответил:
Конечно же мы желаем действовать среди юношества и посему вербуем педагогов, и не только из Морского, но и из Пажеского корпуса. Он опять перешел на
шепот: Кураторы Московского университета Мелесиано, Херасков, Голенищев-Кутузов наши крупнейшие
масоны. Ну, а что касается тех, кто в ложе сией Нептуновой большинство составляют, то это моряки, морские
146
офицеры, тебе известные. Наш знак нептуновской ложи
якорь в треугольнике. Я ученик, то первая ступень в
нашей ложе, совершенствует сердце. Товарищ то вторая ступень, совершенствует ум, а мастер то высшая
ступень дух. Я, Федор, искренне верю, что надо совершенствовать сердце, ум, дух всем нам.
Ну, а почему же все это надо в потаении делать,
почему не на виду, удалясь от взора всего общества морского?
Эх, Федор, ну неужели не видишь ты, что люди завистливы, коварны, глупы. Что их вести надо сильною и
мудрою рукою.
Но не монаршья ли это обязанность, а то более
Божий промысел?
Пустошкин вздохнул, он, наверное, и сам колебался,
вступая в ложу, убеждал себя, что там должны быть все
достойные и порядочные люди, которые продумали смысл
жизни и свое место в ней. Потому и на Ушакова наседал,
понимая, что он-то и есть самый порядочный и достойный. Не будь его в этом тайном сообществе, Павел бы чувствовал, что оно ущербно и зыбко. Поэтому он просяще и
дружелюбно обратился к Федору, не отвечая на вопрос:
Приходи к нам, не оставайся в стороне, не кажись
гордецом.
Ушаков же задумался. Было что-то в этом увлекающе
опасное, таинственно грозное, однако неприемлемое для
него. В то же время он чувствовал, что открыто и сразу
выступать против народившейся в русском военном флоте силы вряд ли стоит. Надо приглядеться, разобраться да
и решить для себя, что значит сия ложа Нептуна. Пустошкин же наседал, просил подумать и под конец вечера,
выпив еще один стакан вина, резко склонился к нему и
горячо зашептал:
Федор, я тебе покажу тайный красивый обряд. Мы
будем посвящать в ложу. Твоя душа будет увлечена. И,
поднеся палец к губам, почти неслышно сказал: Никому. Завтра в шесть вечера.
Когда он заехал за Ушаковым в четыре часа на следующий день, то был бледен и задумчив, кусал губы. Тихо
сказал:
147
Федор, я нарушаю завет ради тебя. Но ты друг мне,
и я хочу поделиться тайной. Надо, чтобы ты незаметно сел
в нашем зале на балконе за драпировкой. А мы будем внизу
в зале посвящать в ложу Нептуна Павла Васильевича Небольсина. Еще раз прошу тебя, не обнаруживай себя.
Может, не стоит, Паша, вон ты как волнуешься,
усмехнулся Ушаков.
Надо, Федор. Сия клятва и видовище тебя тоже повлекут к свету...
В дом, куда подъехали, вошли с заднего входа. Поднялись по какой-то темной лестнице. Павел шагнул вперед,
раздвинул тяжелый занавес и, образовав щель в зал, подвел к ней Ушакова. Шепнул:
Садись, Федя. Привыкай очами и духом. Что бы не
случилось молчи. Я за тобой зайду потом.
Темнота постепенно в зале рассеялась, Федор стал различать чуть серые обводы больших окон, пробивающийся
в дальнем углу свет, прислушивался к непонятным шорохам там, внизу. Вдруг дверь распахнулась и в нее со свечами в руках вступили люди в длинных балахонах; они
столпились кругом, обступив выступившее из темноты великолепной работы золоченое кресло. Вошло еще трое, они
постелили ковер, поставили рядом ромбический стол, положили на него обнаженный меч и установили на подставке большую книгу в окладе, по-видимому, Евангелие. Зашуршало вдоль стен, Федор понял, что там рассаживаются
вновь пришедшие. Все затихло, и через мгновение красивые мужские голоса запели, четко, разборчиво:
О радость, о любовь, о свет,
О мудрость, кроткая, благая,
О дух, зри тройственный завет:
Престол, ковчег, святых святая,
Расторгнув мудрости покров,
Зри связь и сущность всех миров.
Под песнопение медленно и торжественно вступил в
зал человек невысокого роста в лазоревом камзоле. Он сел
в кресло, и за его спиной высветились: треугольники,
циркуль и пятиконечная звезда. Песнопения кончились, и
148
человек, ударив молотком, лежавшим на поручне, о стол,
густым голосом обратился к теням:
Говорю я, Великий мастер! Высокопочтенные и почтенные братья и сочлены! Шествуя в неразрывной цели
вольного каменщичества по единым стезям истинного пути
к Соломонову храму, мы, члены ложи Нептуна, можем с
великим удовольствием отметить, что с сего времени наша
ложа является не только членом Союза национальной
ложи, о чем нас уведомил Великий мастер князь Гагарин,
но можем считать себя членами сообщества всех европейских Вольных каменщиков! О чем нас уведомили из Европы!
Хор завершил его речь стройным пением:
Связуйся крепче, узел братства,
Мы счастливы, нам нет препятства
Для добрых и великих дел!
Мастер снова стукнул молотком.
Введите посвящаемого! Кто поручился за него? От
сцены ответили силуэтные тени:
Брат второй ступени Степан Иванович Ахматов.
Брат третьей ступени Николай Иванович Барш.
Дверь снова открылась, и Ушаков, с удивлением рассматривающий все это собрание, еще раз подивился: в зал
зашел полуобнаженный человек с завязанными глазами.
Мастер стукнул молотком и в наступившей тишине приказал вошедшему:
Стой здесь. Правда ли, что ты решил войти в Союз
избранных?
Полуобнаженный потянулся в сторону голоса:
Äà, ýòî òàê.
Скажи тогда, что знаешь о Великом мастере Адонираме.
О, этот мастер был прислан в Иерусалим по просьбе
самого Соломона Тирским царем как самый искусный в
своем деле. Он знал все науки, а особенно геометрию, и
опыт его помог бы построить святилище Соломона. Он и
установил особые «прикосновения», «знаки и слова» для
рабочих, мастеров и товарищей...
149
Хорошо. Сие ты знаешь. Пройди вокруг ложи раз
первый и не пади духом от испытаний.
Полураздетый мгновение поколебался, а потом шагнул влево, нащупывая ногой ковровую дорожку. Пламя
свечей как бы последовало в другую сторону от его движения. Вдруг громкий треск ворвался в напряженную тишину, полураздетый упал на одно колено, схватился рукой за повязку, но не сорвал ее, а медленно поправил.
Затем так же осторожно продолжил прохождение круга. Он
еще раз споткнулся о какой-то предмет, брошенный ему
под ноги, но устоял и через минуту остановился на прежнем месте.
Что ж, ты прошел первый круг испытания. Скажи
мне, какие свободные науки, в которых каменщик прилежать должен?
Стихотворство, музыка, рисование, арифметика,
геометрия, астрономия, архитектура, ответил полураздетый...
Хорошо. Скажи мне о свободе, что есть она для Вольных каменщиков.
Полураздетый нетвердо отвечал, а колеблющиеся язычки свечей выхватывали из темноты то циркуль, то отвес,
то треугольник, то пятиконечные звезды, разбросанные
по ковру.
Достаточно. Ступай второй раз...
Когда полураздетый шел по своему мрачному кругу испытаний, чувствовалось, что он ожидал внезапных толчков, ударов и поэтому был напряжен, его тяжелое дыхание доносилось даже до балкона. И действительно, у него
на пути оказывались то бревна, то ломающиеся доски, то
крупные булыжники.
Когда он в третий раз пошел в свой путь посвящения,
то на половине пути был остановлен фигурами, объявившими себя надзирателями и потребовавшими отдать часть
своей крови ордену. Ушакову показалось, что полураздетый сказал какие-то слова, затем в тишине что-то забулькало, раздался звук падающего тела. Надзиратели подтащили и поставили полураздетого на прежнее место испытания. Было тихо, слышалось потрескивание свечей.
Молчание длилось долго. Мастер почему-то не задавал
вопросов. Раздался бой часов, и он встрепенулся.
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]