Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой
.pdf
дворце, о том, «чтобы флаг наш везде надлежащим образом уважаем был», не остались простым звуком. Гибралтар,
Портсмут, Ливорно, Копенгаген, Мессина, Филадельфия
и многие другие порты салютовали русским кораблям, вышедшим на морские просторы.
***
В начале 1781 года находившийся в составе эскадры
контр-адмирала Сухотина 64-пушечник «Виктор» отдал салют, входя в бухту Ливорно.
Ну вот и свиделись! повел руками к холмам, рощам и портовым домам его капитан Ушаков. Настроение
у него было неровное. За весь переход от Кронштадта в Средиземное море на корабле не было серьезных поломок,
никто не потерялся в чужих портах, не покалечился, но
болезни заставили одеть многох моряков в белый саван,
отправили их в последний путь.
Многому научились матросы Ушакова, от многих привычек он отучил их. Лень, безделье, бесконечный и бесполезный разговор на баке у фитиля, физическая вялость,
безразличие, пьянство изгонялись из экипажа капитаном.
А еще не любил он нерях, нерасторопных и небрежных
людей. Заставлял по нескольку раз переделывать работу.
Не нравилось поначалу это. Даже офицеры ворчали: «Педант. Хуже немца». Но «немец», в народном представлении тогда, заставлял аккуратно исполнять никчемную,
ненужную без пользы дела работу. Федор Ушаков заставлял полезную, нужную для дела работу делать искусно,
умело, без сучка и задоринки. Надо делать безоплошно,
считал он. То есть без недоделок, ошибок, не наспех.
Поэтому на кораблях, где господствовал мордобой или
царило безразличие к моряку, его умению, чаще лопались канаты, ломались мачты, срывало паруса, смывало
шлюпки, было больше болезней, смертей, аварий. Нет,
было и у Ушакова на корабле всякое, но беда от этого
сводилась бдением капитана, его радением и настойчивостью до минимума. «Когда спит-то», ворчали корабельные служители из унтер-офицеров, если он появлялся среди ночи на палубе, заглядывал в трюм, из-за плеча следил за курсом, который выдерживал рулевой. А он
131
действительно спал несколько часов приучил себя.
Засыпал быстро и просыпался внезапно, чувствуя приближающуюся опасность, ощущая нутром зародившиеся неполадки, возникшую потребность в нем, его совете, требовал быстроты и четкости в деле. Памятен был в
этом смысле отданный им в более поздние годы знаменитый приказ «Об исправности и расторопности».
«С выходом с эскадрою на море рекомендовал я всей
команде служителям, как долг, служба и исправность требуют во всех обращениях и исполнениях дел, служителям
быть всегда расторопными и оным показывать всеми движениями и видом с крайней поспешностью и проворством*
к делу во многах местах, где потребно быть броским и бежать скоро, в руках иметь отменную расторопность, а где
потребно, и силу при проворстве употребить всевозможно. Но за сим замечаю многих весьма вялыми и нерасторопными, а сие не отчего много происходит, как только
от их лености. Господину командующему 84-пушечного
корабля наистрожайше подтвердить вахтенным командирам и всем офицерам, чтобы служителей, как требует долг
закона, обучением довесть в лучшую исправность и всех,
кто окажется ленив, принудить таковых строгостью воинской дисциплины. Рекомендую сей же час приказать всех
слушателей собрать во фрунт и сей приказ им объявить и
внушить внятно. Я надеюсь, что служители будут стараться доставить мне удовольствие видеть их исправными, бег-
лыми и расторопными, как должно быть, отлично-хорошим, расторопным и исправным людям, в противном же
случае принудят употребить над собою законную строгость,
к чему, однако, я принужден быть не ожидаю и не желаю, поэтому и от них надеюсь охотного послушания и расторопности. Я почитаю и собственно для них лучше всякое дело сделать с крайней поспешностью, нежели леностью и непроворством длить оное медлительностью.
Господам капитан-лейтенантам и вахтенным командирам объявить, если они не употребят всевозможного старания служителей в лучшую исправность и расторопность
и на чьей вахте я замечу ленивое людей исполнение, со
* Здесь и далее выделено автором. Ðåä.
132
всей строгостью прикажу на них взыскать, поэтому и положить оное на их отчет, ибо за всякое непроворство людей отвечать они будут непременно».
Корабль был его домом, его миром На корабле он молился, на корабле он жил. Корабль мир. В нем соединялось для Ушакова все: молитва, заботы, устремления, чувствования, размышления. Корабль не стал для него местом погребения надежды, нет, наоборот, он вывел его в
большой мир великих людей, связал его золотыми нитями с будущим, не ограничил его, а расширил кругозор,
выведя в океаны, провел вдоль берегов Швеции, Дании,
Пруссии, Голландии, Англии, Франции, Португалии,
Испании, Италии, Греции, Алжира, Турции. Кораблем он
был возвышен до самых больших высот, без него он не
мог твердо стоять на суше. Да на суше и не приходилось
долго пребывать...
***
В середине года «Виктор» сопроводил пьемонтский, голландский и испанские торговые корабли к порту Магон.
...Из-за нахмурившейся колючими соснами скалы, подгоняемый резким норд-вестом, внезапно выскочил юркий
парусник. Ядра, пущенные из его бортовых пушек, расщепили переднюю мачту итальянского «купца» и, закрутившись в полотняный парус, рванули его вниз. Второй залп
остановил команду, кинувшуюся менять паруса для разворота. Ошеломленный атакой, капитан шедшего за «итальянцем» испанского корабля курса не сменил, а принялся
истово молиться: «Спаси и помилуй. Святая Дева Мария.
Спаси...» О сопровождающем караван купеческих судов русском фрегате и забыли. Да он и не виден был из-за другой
скалы, которую осторожно обходил. Флаг на атакующем
паруснике отсутствовал, это не оставляло сомнений арматоры. Но кто они, каперы Англии, греческие корсары или
варварийские пираты? Кто забрался сюда, к испанской
Мальорке? А арматорский корабль недвусмысленно требовал сбросить паруса и остановиться. Два корабля продолжали идти вперед, другие сбавили ход, показывая, что покорились. С каперского корабля на смешанном испанофранцузско-английском языке потребовали сложить оружие.
133
Обросшие бородами, в турецких шароварах, греческих шапочках, с французскими ружьями матросы соскакивали в
шлюпку, спущенную для них. На торговых кораблях обреченно смотрели на приближающихся... Ядро, упавшее рядом со шлюпкой, развернуло ее, поломало весла. Второе
вызвало фонтан со дна, а третье раскололо напополам.
Пираты на корабле не успели подбежать к пушкам верхней палубы, как были сметены бортовым залпом орудий
«Виктора», уже показавшегося с другой стороны скалы.
Ушаков сразу понял, что капера следует ошеломить, не дать
ему подготовиться к отпору, сбить с палубы артиллерийскую команду, задержать внизу марсовых. Оторопелая и наполовину уже уничтоженная команда подняла руки перед
идущими на абордаж русскими. Капитан со взятого в плен
корабля, опустив голову, молчал, когда в окружении своих моряков вступил на палубу русского фрегата.
Кто вы? Из какой страны? спрашивали его поиспански и по-английски. Находившийся на корабле Ушакова греческий офицер спросил по-турецки и арабски.
Скажите, кто приказал нападать на мирных купцов,
и мы привяжем ему ядро к ногам и пошлем к рыбам,
хмуро посмотрел на командира пиратов Ушаков.
Тот продолжал молчать, и только когда два дюжих русских моряка подхватили его под руки, что-то закричал.
Ваше превосходительство, он кричит, что вы будете отвечать перед французской короной.
За что же это? нервно дернул головой Ушаков.
Он слышал что-нибудь о Декларации, о свободе морской
торговли? Может быть, это не он хотел ограбить купцов?
Он говорит, что то не купцы. Они везут военную
контрабанду в Гибралтар.
Откуда он взял? Мы проводим их на Мальорку к
испанцам, союзникам Франции, и они там будут разгружаться. А ему придется здорово раскаяться в своем разбое.
Пусть поднимет голову и посмотрит в глаза своим жертвам. Капитан каперского судна поднял голову, крикнул:
«Вива, Франс! Вива!..» И внезапно замолк, остановив
взгляд на уходящем с палубы капитан-лейтенанте. Корсарский вожак рванул себя за стянутый узлом на груди платок и голосом, полным отчаяния, простонал: «Федор...»
134
Ушаков остановился, обернулся, внимательно и строго
посмотрел на разбойного капитана. Тот же сделал шаг к
нему, стал бить себя в грудь:
Федор! Се муа! Се муа! Де Шаплет!
Да, обросший, с закутанной в тюрбан головой, в варварийских шароварах человек был Виктором де Шаплетом.
Не тот щеголеватый, элегантный капитан французского
парусника, с которым он три года назад пировал в Ливорно, а разбойного вида предводитель каперского корабля, который, не будь ушаковского «Виктора», захватил бы
в плен экипаж, ограбил корабли, продал их, а может, и
людей в рабство алжирским беям.
Что же ты бандитом заделался? сокрушаясь, спрашивал Ушаков Виктора в своей каюте, где отпаивал чаем
уже распрощавшегося с жизнью командира каперов.
Знаешь, Федор, нужны деньги, нужно богатство. У
нас без этого жить нельзя, помешивая чай, устало рассказывал де Шаплет.
Но не грабить же на больших дорогах из-за этого. Я
ведь тоже замков не имею в России. Служу Отечеству. В этом
нахожу опору для честного бытия!
А кто тебе сказал, Федор, что я не служу отечеству? Меня снабдили порохом, провиантом, солониной
в Тулоне. Сняли только французский флаг. И я рыскаю
по всему побережью, перехватываю все, что идет в Гибралтар. Де Шаплет сокрушенно вздохнул. Да и не
только в Гибралтар...
О быстрых рейдах, ночных атаках, незаметном прохождении вдоль берега, схватках с английскими крейсерами,
как будто дождавшись наконец слушателя, долго рассказывал пленный капитан в тот вечер Ушакову.
Надоело, Федор, руки марать, признался он к концу беседы. Но наш флот бездействует. Все большие битвы проигрывает. А я мелкие выигрываю.
...Утром торговые корабли вошли в порт Магон. Ушаков отпустил французов на уходящем в Тулон датском
«нейтрале», помахал отъезжающему де Шаплету.
Переходи к нам на службу, Виктор, моряк ты отменный, у нас заметят. Или приходи на торговом, охранять буду!
135
ГРАФ СЕВЕРНЫЙ
В Европе с любопытством восприняли эту таинственную пару. Графа и графиню Северных принимали пышно
и с почестями, долженствующими означать принадлежность к императорской фамилии. Опережающая их приезд
молва оповещала прибыл русский наследник престола
и его жена. Но наследник ли? В голове Павла выстраивался закон о престолонаследии: «Дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать». Его мать, уже раз осуществившая нарушение традиции, была занята совершенно противоположными мыслями она намеревалась полностью отстранить сына от наследования и заменить его
великим князем Александром Павловичем: Павел чувствует окончательный разрыв с матерью, с Большим двором,
нервничает, теряет опору, пишет в отчаянии в Смоленскую губернию своему главному советнику и вершителю
предшествующей внешней политики России Никите Ивановичу Панину, который постепенно устранялся от власти. «Здесь у нас ничего нового нет... все чего-нибудь ждем,
не имея ничего перед глазами. Опасаемся, не имея страха; смеемся несмешному. Так судите, как могут дела делаться, когда они зависят от людей, провождающих всю
жизнь свою в таковом положении, расстраивающих все».
Он видит, что Екатерину все больше окружают наряду с льстецами, проходимцами, бездельниками люди предприимчивые, выдвинутые из глубин дворянства, из России, и приходит к чудовищному выводу: завести в империи наемные иностранные войска и флот, путем вербовки, может быть, в Польше, может быть (и ему это было
больше по душе), в Пруссии, в других немецких княжествах. Хитрец Панин соглашается, но пишет: «...Для Отечества ничего не может быть счастливее, как сознание, что
природный, высокий наследник престола его возрастет до
настоящего возмужания, в недрах своего Отечества с прозорливейшим проницанием и неутомимой прилежностью...
признает непременно государскою должностью самолично управлять и во всем надзирать над государственною
обороною. Яко над единственною надежнейшею подпорою
целости и безопасности оного».
136
Однако советы Панина уже были не нужны, союз с
Пруссией и «Северный аккорд», который он выстроил,
отошел в прошлое. Зародился союз с Австрией, продиктованный движением России на юг. Граф Фалькенштейн,
то бишь император Иосиф II, появился в России инкогнито, встретился с Екатериной в Могилеве, побывал в
Петербурге. Здесь, зная пропрусские симпатии Павла,
поухаживал за ним и его второй супругой, прусской принцессой Марией Федоровной. Надо было обеспечить будущее. Явно рассчитывая на то, что это будет передано Павлу, он сказал тайному советнику Безбородко, что будущий император будет явным украшением века. «В свое время он и сделанное удержит, и недоконченное свершит».
Понимая, что надо ослабить и пропрусские симпатии
жены Павла, Иосиф пообещал Марии Федоровне покровительствовать ее родителям, сия дружба показалась цесаревне стоящей некоторого внимания, а симпатии к
Пруссии несколько ослабели». Иосиф пригласил Павла
посетить Вену и вообще заграницу. Принц загорелся желанием обратиться к своему душеприказчику Панину, как
бы устроить эту поездку и встречу с любимым Фридрихом, королем прусским. Панин затеял интригу. Мария
Федоровна составила план из семи пунктов, как «обработать» императрицу. Екатерина снисходительно наблюдала, оповещенная о малейших шагах Павла, дожидаясь,
когда он окончательно попадет в ее сети. Павел пришел
робко просить согласия и милостиво его получил. Когда
разрабатывался маршрут, Пруссия конечно же была вычеркнута рукой матери. Вена Неаполь Париж и другие города были определены как места паломничества
Павла. Цесаревич, раздосадованный запретом посетить
Пруссию, воспринимал сначала свою поездку мрачно и
меланхолично, да к тому же Мария Федоровна, прощаясь с сыновьями, три раза падала в обморок, чем вызвала брезгливый гнев Екатерины, не любившей этих немецких провинциальных сентиментальностей.
В Вене гремела музыка, давались концерты, балы в
честь четы графа и графини Северных (так решили обозначить их в поездке), а Павел не проявлял должного
любопытства к зародившемуся союзу и одному из его уч-
137
редителей. Ему чудились косые взгляды, насмешки, издевка. Он даже вздрогнул, когда в одном месте в честь их
пребывания запланировали сыграть «Гамлета». «Это что,
намек?!» чуть не вскричал он и потребовал отменить
спектакль.
Однако почести были столь пышны, а церемонии блестящи, что он впервые стал ощущать преимущества своего сана, в котором ему отказывали в России. Он оттаивает, начинает интересоваться многим из того, что ему показывают. Именно тогда Иосиф II пишет своему брату герцогу Тосканскому:
«Великий князь и великая княгиня соединяют с насовсем необыкновенным талантом и с довольно обширными знаниями желание обозревать и поучаться и в то
же время иметь успех и нравиться всей Европе... Ничем
нельзя более обязать их, как доставляя им возможность
осматривать все без подготовки и без прикрас, говорить
с ними откровенно и без прикрас... хорошая музыка и
хороший спектакль, в особенности если они непродолжительны и не затягиваются до позднего вечера, доставляют им, кажется, удовольствие. Военное и морское
äåëî, конечно, составляют один из любимых предметов
их занятий точно так же, как и торговля, промышленность, мануфактуры».
Да, Павел хотел понравиться Европе, он хотел показать себя достойным преемником великого своего деда
Петра I. Позднее в Брюсселе он даже рассказывал историю о ночной встрече с тем. Там после ужина в покоях,
когда избранные гости вспоминали о своих предчувствиях, снах, предзнаменованиях, в ответ на вопрос принца
Де-Линя, связавшего впоследствии свою судьбу во многом с Россией: «Разве ему нечего рассказывать, или в России нет ничего чудесного?» Павел покачал головой и,
попросив сохранить это «в дипломатической тайне», рассказал о том, как однажды в лунную ночь, прогуливаясь
с князем Куракиным по Петербургу, он заметил высокого и худого человека, завернутого в плащ вроде испанского и в военной надвинутой на глаза шляпе. «Он, казалось, кого-то поджидал и подошел ко мне с левой стороны, не говоря ни слова», заинтриговал всех Павел. «Не-
138
возможно было разглядеть черты его лица, только по тротуару издавался странный звук, как будто камень ударялся о камень. Я сначала изумлен был этой встречей, затем
мне показалось, что я ощущаю охлаждение в левом боку.
Куракин же ничего не видел. Я дрожал не от страха от
холода. Какое-то странное чувство охватывало меня и проникало в сердце. Кровь застывала в жилах. Вдруг грустный
голос раздался из-под плаща, закрывавшего рот моего
спутника:
«Павел!.. Бедный Павел, кто я? Я тот, кто принимает
в тебе участие. Чего я желаю? Я желаю, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, потому что ты не останешься в нем долго. Живи как следует, если желаешь
умереть спокойно, и не презирай укоров совести: это величайшая мука для великой души».
Больше часу ходили они в молчании, поведал цесаревич собеседникам, наконец, ночные путники подошли к
большой площади между мостом через Неву и зданием
Сената. Незнакомец остановился и сказал наследнику:
Павел, прощай, ты меня снова увидишь здесь и еще
в другом месте, затем приподнял шляпу, за которой он
увидел орлиный взор, смуглый лоб и строгую улыбку прадеда Петра Великого.
Раньше чем я пришел в себя от удивления и страха, он уже исчез.
Собеседники изумились, когда цесаревич сказал, что
на этом самом месте императрица приказала соорудить памятник, который изображает Петра на коне, и он скоро
сделается удивлением всей Европы.
Не я указал моей матери, что это место предугадано заранее призраком, тихо закончил тогда Павел.
Да, такой рассказ должен был свидетельствовать отнюдь не о помутившемся разумом цесаревиче (подобные
слухи периодически подбрасывались), а о его предопределении следовать стопами Великого Петра. Он ехал так
же инкогнито, как и в конце предыдущего века император России, он ехал так же познать Европу, как тот
ощутить пульс науки и искусства, овладеть ими, как великий император. Но была и великая разница: Петр все
пробовал сам, решал сам, махал топором, лазил на па-
139
лубы и мачты, спускался в трюмы, чертил чертежи, опробовал, учился, применял у себя в России.
Павел же только созерцал и раздражался, что он не
император. Хотя созерцать он пытался то, что пригодилось
бы для будущего царствования. После Вены он побывал в
Триесте, Венеции, Болонье, Риме. В Неаполе он встретился
с горделивыми и чванливыми королями обеих Сицилий
Марией-Каролиной и Фердинандом. Во Флоренции он в
раздражении осудил завоевательскую политику матери и
ее фаворитов, обещал разжаловать их в будущем и далее
проехал через Ливорно, Парму, Милан, Турин во Францию. В Париже в его честь следовали приемы, празднества,
балы. Версаль, Трианон, Шантильи горделиво распахнули двери. Его угостили даже смотром французских войск
на Марсовом поле. Ни он, ни Мария-Антуанетта, ни Людовик XVI, ни королевский двор не знали, что всего через несколько лет королевская власть рухнет, рассыплется в прах Французская империя, а оставшиеся в живых
французские аристократы побирушками придут ко двору
русского императора просить помощи от разбушевавшейся революции и будут натравливать его на Францию. Но
тогда в Европе звучала музыка, ярко вспыхивали свечи,
сверкали бриллианты, королевские дворы встречали графа и графиню Северных.
***
На рейде в Ливорно встали в полукруг все корабли
русской эскадры контр-адмирала Якова Сухотина. То ли
по неизведанной случайности, то ли до причине старых
сложившихся связей, то ли из-за особой отзывчивости
ливорнцев и их правителей русские корабли и целые эскадры в XVIII веке заходили сюда довольно часто. Заходили, вставали на долговременную стоянку, килевались
здесь и ремонтировались, получали мясо и вино, хлеб
и крупу. В городе к русским морякам относились доброжелательно и гостеприимно. Нередко можно было встретить на приеме в ратуше, у богатого негоцианта, или в
замке местного аристократа офицера или даже самого
командующего эскадрой. А на городском карнавале, в
прибрежной винарне танцевали, прижимая к себе ве-
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]