Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой
.pdf
розе был спасен от растерзания клерикалами в русском
военном лагере. «Вы не похожи на победителей, общаетесь с побежденными, выслушиваете их», можно было
слышать на улицах Неаполя в то время. Русские солдаты и
моряки и не считали себя таковыми они просто исполняли свои обязанности, их храбрость шла рука об руку со
строгой дисциплиной и уважительным отношением к населению той страны, на территории которой воевали. Немалая заслуга была, конечно, в этом ее командующих
Суворова и Ушакова.
Наступала на Неаполь и армия фанатика монархии кардинала Руффо. Когда объединенные силы русского отряда
капитан-лейтенанта Белли, кардинала Руффо, турок и англичан блокировали Неаполь, то вокруг крепостей Кастель Нуово и Кастель дОво завязалась жестокая схватка,
республиканцы отчаянно сопротивлялись. Тогда Белли
высказался за заключение перемирия и такие условия капитуляции, чтобы избежать кровопролития и дать возможность отойти республиканцам во Францию.
Кардинал Руффо тоже хотел этого, конечно, не из-за
человеколюбия и боязни крови, а понимая, что республиканцы будут отчаянно сопротивляться и неизвестно, чем
закончится схватка. Кроме того, его войско, составленное
из темных, невежественных крестьян калабрийцев и из
неаполитанских лаццарони, было склонно к грабежам и
насилию, и это уже создавало опасность и для самих роялистов. Скрепил перемирие и условия капитуляции своей
подписью и английский капитан Фут, в то время командовавший военными кораблями у Неаполя. Республиканцы стали готовиться к погрузке на корабли, складывать
оружие. На их беду в это время на неаполитанском рейде
появился с эскадрой Нельсон. Он был болезненно взвинчен и боялся умаления своих военных заслуг, беспрекословного подчинения, нежелания делить победы. А блеск
Абукира тускнел. Сам-то Нельсон чувствовал, что ответственность за поражение королевских войск в декабре 1798
года в немалой степени падала на него и зависела от его
амбиций. Ведь в октябре он доносил Адмиралтейству по
поводу неаполитанской армии: «Насколько я разбираюсь
в этих вопросах, я согласен, что лучшей армии нельзя себе
381
представить». Дальнейшие события, да и вся биография
прославленного адмирала показали, что в действиях сухопутных армий он не разбирался. Для королевской армии
Неаполя это имело катастрофическое последствие. Его авторитет подтолкнул неаполитанское правительство в ноябре 1798 года двинуть войска на Римскую республику,
организованную французами на территории бывших владений папы римского. Армия во главе с Фердинандом под
звуки оркестров вступила в Рим. Но это породило и будущее поражение. Войска Директории после непродолжительного отступления нанесли сокрушительный удар «лучшей армии Европы». Впереди улепетывающих неаполитанских вояк быстрее всех мчался Фердинанд. Было от чего
тускнеть Абукиру. Вслед за этим поражением неаполитанцев было и позорное бегство королевской четы на Сицилию, сожжение союзного неаполитанского флота. И вот
наступил июнь 1799 года, когда Нельсон смог вернуться
в Неаполь. Его не устраивала роль миротворца, он не хотел сохранять равновесие и стабильность, ему не нравилось согласие союзников и их либерализм по отношению
к противнику. Он провозгласил, что по отношению к «подлым тварям», «порочным чудовищам», «негодяям» не может быть никаких обязательств, и, конечно, перемирия он
не потерпит.
24 июня английские капитаны Болл и Трубридж вручили Руффо послание Нельсона. «Адмирал Нельсон, командующий флотом его величества короля Великобритании в Неаполитанском заливе, доводит до сведения мятежных подданных его величества короля Объединенных
Сицилий, находящихся в Кастель Нуово и Кастель д'Ово,
что он не позволит ни сесть на суда, ни выйти из замков».
Это уже было вероломство. Даже отъявленный монархист
кардинал Руффо стал протестовать против столь непорядочного обращения с врагом.
Руффо, Мишеру, Белли и турецкий представитель Ахмет направили Нельсону решительный протест. «Соглашение было торжественно заключено представителями названных держав, обратились они к Нельсону, и совершится вызывающее презренье, посягательство на веру народа, если оно не будет исполнено точно или будет нару-
382
шено... Нижеподписавшиеся... призывают Нельсона одобрить его; они объявляют ответственным перед Богом и
людьми всякого, кто осмелится мешать его выполнению».
Даже Фут намеревался, правда позднее, потребовать
суда для рассмотрения правомочности таких действий*.
«Если Нельсон хочет нарушить перемирие это его
дело, что же касается его, кардинала, то он устал от той
роли, которую его заставляют играть, заявил Руффо
Трубриджу. И если Нельсон будет атаковать замки и республиканцев, то я ему не помогу, не дам ни людей, ни
оружия», продолжил он. Но Нельсон ни с кем не посчитался, и когда республиканцы сложили оружие, арестовал их и отдал на растерзание монархистам. Пожалуй, это
была самая большая кровавая вакханалия конца XVIII века.
Людей резали, терзали, жгли, вешали, рассекали, топили. Сорок тысяч семей потеряли своих родственников, в
городе пахло жженой кожей республиканцев, кровь лужами стояла на площадях, собаки растаскивали по закоулкам руки и ноги казненных. Дикая оргия монархических
убийц запятнала имя адмирала Нельсона.
Соучастниками этого кровавого пиршества была, конечно, королевская чета. Мария-Каролина писала леди Гамильтон 25 июня, что она дает адмиралу самые широкие полномочия против этих «каналий-мятежников»... «Наконец, моя
дорогая миледи, настойчиво рекомендую милорду Нельсону трактовать Неаполь как мятежный ирландский город. Не
нужно заботиться о количестве (наказанных), уменьшение
числа злодеев (в Неаполе) на несколько тысяч сделает Францию более слабой, а мы почувствуем себя лучше».
В то же время Нельсон не был слепым исполнителем воли, он совершал свои кровавые действия сознательно и по убеждению. Да он и сам принял личное участие в казни одного из видных неаполитанцев, военного моряка, командора князя Франческо Караччиоло, перешедшего после сожжения флота Нельсоном и бегства
*Но «один из членов суда и многие друзья отсоветовали мне (начинать судебное дело), говоря, что всякий публичный вопрос повредит чести моей нации...» (см. об этом: Джеймс Д. История великобританского флота от времен французской революции до Наваррийского сражения. Николаев, 1845. Т. II. С. 315).
383
короля на сторону республиканцев. Нельсону почему-то
очень хотелось продемонстрировать свою власть и произвести «быстрое наказание», ибо в таком быстром реагировании он видел возможность «влиять на поведение
граждан», и без сомнений, в этом видел умение управлять. Наверное, Нельсон не был кровожадным изувером
от рождения, но его взгляды, выкристаллизовавшиеся
в гуще великобританских предрассудков господствующего класса, были в русле амбиций чванливого торгашеского Альбиона и требовали жертв для устрашения и наведения порядка. Караччиоло и был такой жертвой, принесенной на алтарь английской державности. Нельсон
вырвал его у Руффо. Скоротечный суд, созданный адмиралом, разбирался всего два часа и вынес смертный
приговор. И опять Нельсон вопреки просьбам председателя об отсрочке приговора настоял на немедленной
казни. На виду у всей эскадры Караччиоло повесили на
рее. Нельсон считал, что подобное зрелище укрепляет
дисциплину и утверждает правопорядок. Конечно, страх
восторжествовал в королевстве, а имя самого Нельсона
оказалось замарано кровью тысяч неаполитанцев.
«ЗАВИСТЬ, МОЖЕТ БЫТЬ,
КАКАЯ ПРОТИВ МЕНЯ
ДЕЙСТВУЕТ...»
Вот уже год, как эскадра Ушакова в дальнем плавании.
Одержаны блестящие победы, покорены острова Ионические, штурмом взята крепость Корфу, все корабли пока
целы. Вроде бы и обозначилась милость царская получил долгожданное звание адмирала. Сдобрил победу словом приветственным сам Суворов. Но из Адмиралтействколлегии, из Херсона неслось брюзгливое недовольство,
кто-то придерживал предназначенные для эскадры грузы
и припасы, кто-то игнорировал его просьбы, кто-то присылал язвительные отписки. Можно было бы приписать
такие действия его ревнивому сопернику Мордвинову, но
тот 21 января был «отставлен» от службы, и, как говори-
384
ли «пересмешники», в этом немалую роль сыграла его
вражда к Ушакову. Может быть, и так. Павел наконец увидел преимущества последнего. Но Федор Федорович знал
и то, что Мордвинов на подлость бы не пошел. Обиду нанести мог, показать свое верховодство мог, англичанство
свое, превосходящее все русское, подчеркивал нередко,
но удар по флоту, находящемуся вдали от земли родной,
не нанес бы. Адмирал Вилим Петрович Дезин, что заменил Мордвинова на главном командовании Черноморским флотом, перед Ушаковым робел, ибо флотоводец он
был никудышный, везде, куда посылали, терпел поражения. В первой Архипелагской экспедиции славы не сыскал,
в экспедиции во время вооруженного нейтралитета растерял все корабли, в войне со Швецией у Копенгагена
вморозил в лед эскадру. Вот этот адмирал и был вершителем судьбы Черноморского флота. По поводу Вилима
Петровича и его брата Мартына Екатерина II еще в 1788
году сказала: «Тот виноват перед Отечеством, кто ввел
обоих фон Дезиных в адмиралы». И тем не менее командовал Черноморским флотом фон Дезин, а не Ушаков.
Новый командующий отдавал бестолковые указания, боялся, завидовал, а здесь, в Архипелаге, у Италии, это
отзывалось на кораблях, моряках и всей эскадре. И отзывалось плохо. 8 июня 1799 года Ушаков пишет Томаре о
том, что он вынужден отпустить с эскадры «вверенных ему
албанцев, ибо платить ему им нечем, да и издержки на
них до сих пор не предусмотрены и никакого повеления»
на сей счет ни он, ни Кадыр-бей не имеют. Еще более серьезный удар нанес ему несогласованный вопрос о лоцманах. В сложных условиях Средиземноморья без лоцманов
обойтись было почти невозможно, особенно двигаясь вдоль
побережья Италии, приближаясь к Сицилии. Кадыр-бей
содержал их на всю эскадру, «а после от того содержания
их отказался, что денег не имеет». Не было дров и, как уже
повелось в этой экспедиции, не было провианта.
Ушаков встревоженно пишет русскому послу: «И эскадра, мне вверенная, без денег, без провианта, без дров
может совсем действия свои остановить в столь важных случаях, каковы теперь есть, и через то важные ж и худые
последствия произойти могут необходимо».
385
Томара суетился, старался подтолкнуть неповоротливых адмиралтейцев, но дело шло туго. Да, кроме того, у
самого полномочного министра и тайного советника, то
есть русского посла в Константинополе, было неудовольствие на радикальное, как ему казалось, поведение адмирала, на потакание второклассным, на чрезмерную самостоятельность командующего. Посол сам не хотел и не
смел осадить адмирала и жалуется вице-президенту коллегии графу Г. Кушелеву на плохую информацию, якобы
идущую от командира русской эскадры. Ушаков, конечно, рассердился. Он почти целый год бомбардировал посла письмами, грамотами, протестами, посылал курьеров,
передавал сообщения через гонцов Кадыр-бея и вот тебе
жалоба «наверх». Что это, как не предупредительный удар,
усиленный адмиралтейским рупором. В недоумении обращается он к Томаре 1 июля 1799 года:
«Ваше превосходительство, по всегдашней моей с вами
дружбе и дружеской переписке я никак не ожидал таковых напрасных на меня объяснений. Сколько есть мне времени, никогда я не упущаю с вами переписки и обо всех
делах и обстоятельствах до основания всегда и обо всем
вас уведомлю, получаю от вас всякие сведения и вам ответствую безнедостаточно, а когда никакой надобности в
чем нет, то чаще оное и писать нужды не предвидится...»
Ушаков вынужден припереть к стенке посла:
«О провианте предупредительно я просил вас, будучи
еще в Константинополе, чтобы прислать его благовременно и непременно к первому числу ноября, чтобы можно
было его получить предупредительно одним месяцем, и
сию просьбу повторял к вам из Дарванеллей, из Занте,
из Кефаллонии и по приходе в Корфу; писем моих к вам
несколько недель декабря и января месяца пропустил... после стольких моих к вам донесений не было надобностей
мне повторять о присылке провизии, а после пяти или
шести недель опять беспрерывно обо всем я к вам пишу и
никогда в недостатках переписки моей не было. За что ж,
милостивый государь, подвергаете вы меня негодованию
даже и до высочайшего сведения?»
Он понимал, что сердечных отношений с послом его
твердость не утвердит, но, будучи уверен, что «журнал и
386
письма ваши меня оправдают, что... переписки я не прекращал, и она достаточна», напомнил о принципах:
«Я дружески вашему превосходительству объясняюсь,
таковым вашим объяснением вред будет общей нашей
пользе; когда я и дела мои уважены, тогда и ваша польза
больше».
Федор Федорович понимал также, что при такого рода
донесениях в Петербург благосклонности он и там не
встретит, да и многое в его деятельности предстанет в
мрачном свете. С некоторой обреченностью пишет:
«Таковым объяснением государь император может на
меня понегодовать, и я через самое таковое ваше объяснение при сем случае могу потерять...»
Однако признавать себя виновным (а он таковым и не
был) не хочет: «...При всем том я доволен моим состоянием и не ропщу: но сожалею, что за старательности мои
и усердие предвижу несоответственность...»
Объяснение это, к сожалению, не последнее. Ушаков не
был простофилей и простаком, понимал, что возможны интриги, трусость, нерешительность в действиях должностных
лиц, но он считал, что все должно отходить на второй план,
когда речь идет об интересах Отечества, об общей пользе.
Г. Кушелеву он тоже отписал, все объяснил, показал,
что «нет ни одной ступени производимых... дел», о которых он не писал бы в Петербург и в Константинополь. «Я
от малолетства моего никогда прилежности... не терял и о
пользе всемилостивейшего государя нашего императора
неустанно стараюсь и старание иметь никогда не упущу».
Когда он закончил письмо Кушелеву, расписался, то вдруг
рассердился, поставил постскриптум, даже излил горечь по
поводу раздутого во флоте бумагомарания. «Я уже многократно вашему сиятельству объяснялся: излишество дел
письменных, какими я отягощен беспредельно, отнимает
от меня деятельности полезнейшие; всякий день, который
я упражняюсь в письме, ущерб наносит пользы государе-
вой во всех работах и исполнениях. ...Теперь много дней,
беспрерывно упражняясь в письмах; всякое дело должен я
диктовать... упражняясь в письме, теряю я от пользы...» Да,
во все времена бюрократическая переписка и излишняя
отчетность не нравилась людям дела и отвлекала их «от
387
пользы». Ушаков поставил вопрос ребром: он сам этим заниматься не будет, надо, чтобы прислали ему наконец достаточное количество «письмоводцев», историографа,
кригс-комиссара и других необходимых для канцелярской
и организационной работы лиц. Надо сказать, что Кушелев на сей раз отнесся с пониманием к конкретной просьбе
командующего русской эскадрой в Средиземноморье, и Адмиралтейств-коллегия, увидев, по-видимому, и свою недоработку, через две недели выделила на эскадру «знающего секретаря и двух хороших канцеляристов», предложила
определить историографа из среды флотских офицеров,
«какой найдется к тому способным», решила и другие вопросы. Вроде бы прислушались к голосу адмирала, идущему
из дали Средиземного моря. Но прислушивались скорее к
мелочам, конкретным просьбам, не оценив грандиозность
побед русского флота, не воздав должного ни командующему, ни всей эскадре. Может быть, поэтому 14 августа с
корабля «Святой Павел» раздалось самое грустное и недоуменное слово за всю кампанию:
«За всем моим старанием и столь многими неусыпными трудами и рачением из Санкт-Петербурга не замечаю
соответствия, вижу, конечно, я кем-нибудь или какими
облыжностями расстроен. Я уверяю чистосердечно, другой на моем месте, может быть, и третьей части не исполнил бы, что я делаю. Я душою и всем моим состоянием предан службе, не только о собственном каком-либо
интересе, но и о себе ничего не думаю, кроме как об одной пользе государевой».
Ушаков теряется в догадках, откуда такое пренебрежение, такое невнимание, и продолжает:
«Зависть, может быть, какая против меня действует. За
Корфу я слова благоприятного никакого не получил, не
только того, как все предзнаменовали, рекомендованные
мною тоже (не получили); что всему причиною, не знаю».
Он без бахвальства осознает величие побед, одержанных в центре Средиземноморья, видит всю их величественную панораму. «После сего целое Неаполитанское королевство нами освобождено, Анкона блокируется. Венецианский залив весь очищен, вся турецкая громада со стороны
неприятеля приведена в безопасность. Мы действия свои
388
простираем уже в отдаленных местах. Обо всем всегда я доносил со всей аккуратностью и к вам при всяком разе писал». Здесь адмирал не преминул напомнить Томаре о безосновательности его жалоб в Петербург. И возвращает подозрение во невнимании послу. «За всем тем не замечаю из
Санкт-Петербурга приятного виду и благоволения, что одно
из военных людей оживлять может и приводить в то, что
всякий рвением употребил свои силы и возможность, напротив того, замечено в подчиненных моих уныние».
Ушаков в недоумении: почему не оценена победа его
флота по достоинству? Вспомнились ему, наверное, и
Чесменская колонна, возвышенные слова Потемкина,
здравицы Екатерины в честь его побед, награды соответствующие. А тут пренебрежительное молчание.
«Столь славные дела, каково есть взятие Корфу (что
на будущее время эпохою служить может), принято, как
кажется, с неприятностью, а за что, не знаю».
Ушаков подчеркивает очевидное, что не замечают.
«Мальта ровесница Корфу, она другой год уже в блокаде и когда возьмется, еще неизвестно, но Корфу нами взята
и, словом сказать, безо всякого, при всех преимуществах».
Ушаков высоко ценил признание благоволение,
точную оценку его флотоводческих заслуг, ибо для него
и военных людей это «оживлять может» и «приводить»
в рвение подчиненных.
Не крайнее честолюбие и почитание власть имущих,
а желание достойно выглядеть в глазах современников и
потомков. Поэтому и добавил без уныния, с надеждой: «За
всем тем надеюсь я на благость и милосердие всемилостивейшего нашего монарха, когда-нибудь дела наши по
справедливости дойдут к нему известнее».
1799 ГОД. ОТ ВЕСНЫ
ÄÎ ÇÈÌÛ
Весною и летом 1799 года от французских побед в
Италии не осталось почти ничего. Блестящие победы
Суворова у Адды, Нови, Требии метлой вымели войска Директории из Ломбардии.
389
7 (18) апреля начал свой победоносный поход русский фельдмаршал, у реки Адды он нанес сокрушительное поражение как бездарному Шереру, так и талантливому Моро. Одержал эту победу прославленный
полководец по всем образцам новой стратегии: удар
по противнику по кратчайшему направлению, с применением охватов центральной группы, разделение
(разрез) линии противника на несколько частей и затем разгром отдельных частей все это образцы высочайшего и революционного для того времени военного искусства.
17 апреля пал Милан, крупнейший центр Севера Италии. 15 (26) мая русские и австрийские войска овладели Турином (столицей Пьемонта). Трехдневное и самое крупное в этой кампании сражение на
Требии, где против Суворова сражались превосходящие по численности, да и лучшие до сего времени
в Европе войска, решило судьбу не только Северной
Италии, но и Центральной, и южной части Апеннинского полуострова.
Армия французского генерала Макдональда, занимавшая центральные и южные области, начала передвижение оттуда на север для воссоединения с остатками разбитых войск. Правда, походило это скорее на
отступление. Были оставлены владения неаполитанского
короля и папская область. Осталось всего несколько гарнизонов в Сант-Эльма, Гаэте, Чивита-Веккии, Риме.
Действия отряда капитан-лейтенанта Белли и армии
кардинала Руффо привели 12 (23) июня к занятию Неаполя. Десант англичан высадился, как известно, к концу этой операции. Это дало повод Нельсону и его хватким капитанам приписать себе успех во взятии города.
Нельсону это было важно не столько для престижа у
Марии-Каролины, сколько для своих всеподавляющих,
державных амбиций, для доброго блеска в глазах его
пассии леди Гамильтон. Ушаков же был воспитан на
традициях взаимного рыцарства, уважения к противнику, а тем более союзнику. С горечью он пишет Томаре:
«В Неаполе крепость Сант-Эльма взята на капитуляцию...
Англичане только хитрят и чужую честь о взятии Сант-
390
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]