Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой
.pdf
лом лейтенанта Макара Ивановича Ратманова. Макар
Иванович в Анаконе уже бывал. Он отвозил туда на
шебеке «Макарий» генерала Шабо и его штаб. Внимательно осмотрел он тогда крепостные и предмостные
укрепления да незаметно промерил глубину гавани и
вход в нее.
Под стенами крепости разгорелись быстротечные баталии. Обычно ополченцы Лагоци завязывали перестрелку, атаковали выдвинутые вперед форты, французы контратаковали и обращали их в бегство, преследуя до русских батарей Ратманова. Русские солдаты открывали точный огонь и вместе с турками шли в рукопашный бой. Французы быстро ретировались в крепость.
Два месяца продолжались эти боевые упражнения в
храбрости и ловкости. В «сшибках сих» погибали наиболее отчаянные удальцы. Так, французский генерал
Чазан быстро и решительно прорвал оборону ополченцев и решил захватить батарею Ратманова. Французов
было больше, но русские мужественно сражались и
вместе с подоспевшим подкреплением отразили атаку.
Турецкий солдат сумел накинуть на Чазана петлю, но,
видя, что не уведет его из окружения французов, заколол кинжалом. Французы захватили тело Чазана и
отступили за крепостные стены. Начальник гарнизона
решил отомстить за смерть одного из храбрых французских генералов и создал «Адскую колонну« особый
отряд из отъявленных головорезов и смельчаков. Было
решено захватить ночью Лагоци, уничтожить русских
командиров и их солдат.
Ранним утром, рассматривая расположение ополченцев в трубу, сверяя их с данными, полученными из
окружения Лагоци, командир гарнизона увидел, что его
агент вздернут на виселицу. Планы захвата пришлось
оставить. Но Лагоци раздражал и уязвлял французов.
Они считали его изменником. Голова его была оценена
дорого, и в очередной, хорошо спланированной вылазке французы достигли палатки Лагоци, но тот и не собирался убегать. Он мужественно бросился навстречу
врагу. Сабля его не знала устали, он разрядил все свои
пистолеты в нападавших, но французы не дрогнули,
421
окружили его и штыками сняли с лошади! «Вива Директория!» раздалось в их рядах.
Макар Иванович Ратманов бросился на выручку
Лагоци. Атака была столь стремительна, что французы бросили пленных и даже собственные ружья. Лишь
сабля мужественного сына Италии была захвачена
французами. Сам же Лагоци на носилках был отнесен
русскими солдатами в палатку Ратманова. Макар Иванович говорил: «Сходство наших характеров, взаимная доверенность... сблизили меня с Лагоци узами
дружбы». Утром, незадолго до кончины, Лагоци взял
за руку Ратманова и сказал, что заветной его мечтой
было освобождение Италии; сколько раз он переходил
из одного лагеря в другой, чтобы создать единую,
мощную Италию.
Лишь через 60 лет осуществил эту мечту Джузеппе Гарибальди, человек, чья судьба тоже была связана с Россией.
В октябре к Анаконе приблизилась большая колонна.
Топали сотни австрийских солдат. «На вид войска славные, а каковы на деле увидим», записал Ратманов. В середине колонны был длинный обоз вещей генерала (фельдмаршал-лейтенант) Фрейлиха. Сам австрийский генерал двигался позади своей дивизии. Он
любил комфорт и не привык ждать, когда сварят обед.
К его приезду должно быть все готово.
Под Анакону вместе с генералом Фрейлихом пришли интриги и вероломство. Австрийцы, как и англичане, жаждали лавров и не хотели их ни с кем
делить. Но если Нельсон сам обладал военными дарованиями, то у Фрейлиха их просто не было. Зато
апломбом и высокомерием он вполне достигал одноглазого адмирала. Его армия превосходила ослабленный и изнуренный стычками с ополченцами Лагоци и солдатами Ратманова гарнизон, и австрийский генерал решил ни с кем не делить славы от взятия падающей к его ногам крепости. Капитуляция!
Это слово витало в воздухе. Но Войнович уже заявил, что он требует полной сдачи на милость победителей. Фрейлих же стал пробовать разные вариан-
422
ты. Прежде всего ему хотелось бы, чтобы русские корабли ушли. А это должно было случиться, ибо обстоятельства вынуждали к тому. Хлестал непрерывный дождь, стояли густые молочные туманы.
Фрейлих попробовал штурмовать. Австрийцы наступали робко, были разбиты быстрой контратакой и,
потеряв 300 человек убитыми, отступили.
Русские же и турецкие пехотинцы Ратманова ворвались в укрепление, стоящее рядом с крепостью, и целый
день держались, ожидая подкрепления. Но Фрейлиху было
не до них. Пришлось отступить. Зато у австрийского генерала нашлось время отменить все приказы русского командования в освобожденных городах, поселках вокруг
Анаконы, сменить назначенное там местное начальство,
проявить полное пренебрежение к русскому командованию. Войнович протестовал. Даже Ушаков вмешался. Не
помогло. Когда нет стратегического таланта, то амбиция
неизменно выходит на первое место. Осенние бури действительно заставили отойти большинство кораблей Войновича в укрытие. Фрейлих сразу же после этого 2 ноября подписал акт о капитуляции с начальником французского гарнизона, запретив русским и турецким солдатам
входить в город. На глазах у изумленных жителей из крепости выходил длинный обоз с награбленным имуществом, вокруг кареты французского командующего шел
вооруженный караул из 15 конных и 30 пеших солдат. Распущенные знамена, треск барабанов заставляли захлопывать двери обывателей. Не победили ли французы?
Верно было написано в одной книге: «Какая громадная разница между этой капитуляцией и теми условиями, какие ставились русским флотом при занятии крепостей по побережью Ионического и Адриатического морей! В русских капитуляциях слышен голос
победителя, дающего вынужденно милость побежденному. В капитуляции же Фрейлиха слышался страх и
желание так или иначе, только поскорее избавиться от
страшного еще врага».
Ратманов с оставшимися кораблями вошел в бухту
Анаконы, его моряки водрузили на моле, купеческих
кораблях, карантине три союзных флага (русский, ту-
423
рецкий, австрийский). Фрейлих был вне себя. Он приказал согнать русских моряков с мола, сдернуть русский флаг. Горячие головы русские офицеры уже
развернули пушки, чтобы ударить по тем, кто оскорбил флаг державы. Последовал приказ. Не надо! Союзники, а не враги вроде... Ушаков, задыхаясь от возмущения, доложил Павлу.
Лейтенант Ратманов с горечью написал в своих записках: так «похитили у нас все то, что труды и опасность долженствовали вознаградиться, но слава храбрых останется навсегда».
ВЫСТУПАТЬ В РОССИЮ...
Суворов вырвался из швейцарской западни, совершив свой последний блистательный переход. В те дни,
когда зловредные козни Гофкригсрата и Тугута «выдавливали» русского полководца из Австрии, на французскую пристань Фрежюса после длительного и опасного
плавания из Египта ступил генерал Бонапарт. Колесо
фортуны разворачивалось в другую сторону. История начинала переписываться заново. Суворов еще слабо надеялся на возвращение ему союзниками действительной
и полной военной власти. Написал письмо Ушакову с
описанием кампании: дал знать сражаюсь. Правда, он
решил больше не верить словам союзников. А австрийцы и опирались только на слова, ибо замыслы у них были
другие. Суворов почувствовал это снова и, когда эрцгерцог Карл просил его о личном свидании, сурово ответил, что ему могут сообщить, что почтут нужным, в
письме, надеясь, что письменные обязательства будут
более уважаемы, чем устные. Его снова уговаривали,
назначили место свидания с эрцгерцогом в Штокках. Суворов с раздражением говорил: «Чего хочет от меня эрцгерцог? Он думает околдовать меня демосфенством. Решите вы с ним, а у меня на бештинзаген ответ готов. Он
дозволил исторгнуть у себя победу. Мне 70 лет, а я еще
не испытывал такого стыда. Да возблистает слава его!
Пусть идет и освободит Швейцарию тогда и я готов!»
424
Суворов был в настоящем горе. Как можно так упускать победы. Как можно так предавать союзников. Написал эрцгерцогу: «Мы сражались день и ночь, взбирались в холод на снег, утопали в болотах и пришли к
Рейну победителями, но босые, в рубище, без хлеба,
оставляя раненых». «... Над таким старым солдатом, как
я, можно посмеяться только один раз, но слишком
глупо было бы с моей стороны второй раз позволить
себя провести. Я не могу входить в план операций, от
которых не ожидаю никаких выгод. Я послал курьера в
Петербург, увел на отдых свою армию и не предприниму ничего без повеления моего государя».
«Если хотите, дребезжащим голосом, готовым сломиться, втолковывал он английскому полковнику графу Клинтону, то надо снова исправить армию, соединиться всем вместе и действовать всеми силами, не ожидая, опрокинуть неприятеля в центре, раздавить его, преследовать и изгнать его из Швейцарии, а дальше... И,
видя восторженное недоверие в глазах англичанина, понимая, что ничего не изменится, если он будет действовать в цесарских оковах, при мертвенном почитании
эрцгерцога, при тугутовом вмешательстве, сказав о себе,
отстраненно закончил: Эрцгерцог Карл, когда он не
при дворе, на походе, такой же генерал, как и Суворов.
Кроме того, Суворов старше его опытностью и разрушил теорию нынешнего века, особливо в недавнее время, победами в Польше и Италии, посему ему и диктовать правила военного искусства».
Граф восхищался, соглашался, обещал передать все
эрцгерцогу, но при словах Суворова о том, что всю операцию можно завершить за месяц, не сдержался и недоверчиво усмехнулся. Фельдмаршал рассердился:
Да-да, за месяц! Надобно только беречься адского жерла методиков. Прочь, зависть! Контрмарш! Демонстрации! Они ребяческие игрушки. Мои правила: глазомер, быстрота, натиск!
Клинтон не раз вспоминал позднее в Лондоне, что
ожидал увидеть после швейцарского похода сломленного
усталого старика, а увидел энергичного, не прекращающего думать над судьбами всей войны, над операция-
425
ми в Швейцарии, Италии, на Рейне человека. После получения рекомендательного письма от Суворова русскому послу Воронцову с гордостью писал он в Лондон:
«Сейчас выхожу я из ученнейшей военной Академии, где были рассуждения о военном искусстве, о
Аннибале, Цезаре, замечания на ошибки Тюреня,
принца Евгения, о нашем Мельборуке, о штыке и пр.
и пр. Вы, верно, хотите знать, где эта Академия и кто
профессоры? Угадайте... Я обедал у Суворова».
В Англии же в это время слава Суворова достигла апогея. Посол Воронцов писал Суворову, что после песни
«Правь, Британия» (ставшей позднее национальным
гимном) исполнялись куплеты, прославлявшие подвиги Суворова. «Вся публика изъявляла крайнее восхищение при пении сих стихов; плескали, кричали: «Браво!
Браво!« и заставляли актеров пропеть оные два раза».
Посол добавлял, что король на торжественном обеде в
честь кентской милиции провозгласил тост и за здоровье фельдмаршала Суворова!.. «Во всей Англии, за всеми столами после здравия королевского следует здравие
Вашего сиятельства». Народ же английский, писал Воронцов, «льстить не знает, даже и противу собственного короля, а если кого и хвалит и прославляет, то верить можно, что без лести, без обиняков, а от искреннего сердца, от истинного уважения». Австрийский же
двор Суворова лишь боялся, а не уважал.
Вена надеялась, что и на этот раз, осенью 1799 года,
уговорят строптивого старика с помощью Павла I. Однако российский император все больше и больше задумывался над эфемерностью союза императоров. Его императорские амбиции уступали место трезвому реализму. Да
и Суворов срывал маски с союзников, столь бесцеремонно и хищнически распоряжавшихся его победами. Он не
доверял русскому посланнику в Вене графу А. К. Разумовскому, полностью попавшему под влияние Тугута. И начал отправлять свои донесения, минуя русское посольство, сразу Ф. В. Ростопчину, «прямо государю». Павел
сначала лишь подозревал, что его обманывают, потом сам
убедился в этом. Он соглашался с Суворовым, что надо
продолжать наступление в Италии и выйти на Юг Фран-
426
ции, но Тугут его убедил, что надо приостановить движение. Павел хотел восстановить власть бывших владетелей Северной Италии, а Австрия упорно этому сопротивлялась, имея в виду установление своей. Австрийцы
уже не без труда уговорили Павла перенести действия русских войск в Швейцарию и вдруг предали их там, как он
понял по донесению Суворова. Стал разбираться, по-другому оценил предыдущие донесения Суворова, отписал
тому: «Не предпринимайте ничего, что не касается цели
союза. Не хочу тратить войска для тех, кто упустил время и хочет заменить себя союзниками для своих выгод».
Австрийский посланник в Петербурге граф Кобенцель велеречиво распространялся о ценности союза,
о том, что австрийцы не покинут Швейцарию до подхода русских. Узнав, что цесарийцы и не думали поддерживать Суворова, Павел рассвирепел и написал
фельдмаршалу: «Хочу посмотреть, как австрийцы
одни, без вас будут бить французов», подтвердив, что
разрешает ему действовать отдельно или безостановочно идти в Россию.
Тугут уже вызывал приступы ярости и у Павла. Он
приказал не принимать австрийских подданных при дворе, выслал из России его посланцев. В Вену назначили
нового русского посланника С. А. Колычева, Разумовского отозвали из Вены. Ростопчин, саркастически сообщая об этом Суворову, добавил: «Гр. Разумовский по
привычке жить в Вене и по великому мнению о бароне
(Тугуте. Â. Ã.) весьма часто забывал, какому государю он служит. Колычев хоть и не так затейлив и менее у
дворов играет роли, но может не хуже дело сделать».
Павел ждал вестей от Суворова. Фельдмаршал все подтвердил, и 22 октября 1799 года Павел отдал приказ:
«Войска мои, принесенные в жертву, политика, противная моим намерениям и благосостоянию Европы, поведение австрийского министерства, причин коего я
знать не желаю, заставляют меня общее дело прекратить,
дабы не утвердить торжества в деле вредном».
Англичане, почувствовав, что Россия уже разгадала
это постоянное умение воевать чужими руками,
кинулись уговаривать русского императора, убеждая
427
«пожертвовать справедливыми причинами негодования
его против Австрии». Даже Тугут залебезил: рескриптом императора Франца Суворов был награжден орденом Марии-Терезии I степени. Поздно. Павел был
непреклонен и прислал Суворову строгое предписание
идти в Россию.
«Я решился отстать вовсе от связи с Двором Венским и давать единый ответ на все его предложения,
доколе Тугут остается министром, то я ничему верить
не буду; следственно, и ничего делать не стану. Весьма
рад, что от вашего из Швейцарии выступления узнает
эрцгерцог Карл на практике, каково быть оставлену не
вовремя и на побиение; но немцы люди годные, все
могут снесть, перенесть и унесть. Прощайте, князь Александр Васильевич, вас да хранит Господь Бог, а вы
сохраните Российских воинов, из коих одни везде побеждали оттого, что были с вами, а других победили
оттого, что не были с вами».
Суворов как-то поник, состарился. Нет, не там,
штурмуя Сент-Готард, не при преодолении горного
Паникса, тут же, в зеленой долине, понимая, что то
были его последние победы и, пожалуй, последние
битвы. Австрийцы принялись действовать через Суворова, зная, что его стихия битва, он, конечно, был
готов ее продолжать, задержал отход, доложил. Павел
поставил условием соблюдение союзных обязательств,
отказ от австрийских приобретений и восстановление
всех старых государств в Италии, увеличение усилий
Англии и верховное командование Суворова над всеми вооруженными силами коалиции. Спесь цесарийцев
и коварство политиков с берегов Темзы не позволили
это сделать. Павел понял, что его попытки создать прочную коалицию всех монархов рухнули, и отдал приказ
Суворову немедленно выступать в Россию.
ПОСЛАННИК ГАДАЕТ
Сегодня Василий Степанович Томара общался с
душами ушедших, постигал будущую судьбу. Они по-
428
являлись в тени свечей, в их сполохах от посыпаемого зеленоватого порошка. Опускались, шептали, предостерегали. Там, в том мире, уже много истерзанных,
желающих поведать о себе душ. Их голос предостерегает, сдерживает от греха и порока, очищает. Но их
надо услышать, почувствовать, отворить свое сердце
и разум навстречу. Василий Степанович раскрывал,
старался постичь этот мир, слегка заглянуть в тот. Ему
все больше и больше казалось, что все нынешние потрясения, неповиновение черни, безверие и разврат
идут от вздорных книг, от неистовых философов, от
нарушения веками установившегося порядка, от выдуманных законов, идущих вразрез с традиционным
духом народа, его корнями и нравом. Души ушедших
убеждали его в этом.
Василий Степанович пытался заглянуть как в прошлое, так и в будущее. Нередко, разглядывая ладонь собеседницы, он многое предсказывал. Проводя пальцем по
трепетавшей ручке, он вначале сокрушенно качал головой и объяснял, что линия жизни близко подходит к линии Сатурна и потому близка смертельная опасность. Дама
вздрагивала, подсаживалась ближе к предсказателю, ее
зрачки расширялись, и она со страхом и надеждой ожидала окончания.
А Василий Степанович внимательно вглядывался в
линии пересечения, бугорки ладони и видел в них то,
чего другим было не дано. Он разглаживал кожу и, поднеся руку к глазам, каким-то изменившимся, почти утробным голосом оповещал, что линии опасны, но, продолжаясь дальше к золотому безымянному пальцу, они
образуют крест. А сие дает возможность при добрых советах и благоразумных действиях избежать несчастья.
Дамы готовы были выслушать все советы всевидящего
Василия Степановича. А он, слегка сжимая ладонь и
показывая на ложбинки у венериного бугорка, объяснял, что желания и томления сердца следует удовлетворять, и это не легкомыслие, а натуральность характера
и его здравость. Мужчины, правда, при сем ухмылялись
и злословили, в предсказания не верили. Он и не заставлял. Судьба покажет, кто прав.
429
Сегодня, однако, он гадал один. Хотелось удачи. Чувствовал себя плохо, болела печень после острых турецких блюд, мучила зыбкость константинопольской султанской кухни. Заварил кофе в медной турецкой кофеварке.
Делал все медленно, осторожно. Не спеша слил жидкость,
переложил три ложечки гущи в одну чайную чашку, затем в другую. Накрыл их блюдечками и осторожно опрокинул на стол. Капнул чистой воды. Подержался за виски, задвинул шторы, зажег свечу и, взяв чашку за донышко, не стряхивая, тихо и бережно опустил ее три раза.
И каждый раз повторил, направляя на свечу звук, три
слова: «Верность, дружба, согласие». Посмотрел на одну
чашку, затем на другую и первым решил испытать судьбу Ушакова. Ушакову удивлялся искренне. Видел его талант флотоводца. Но возмущался: «Что лезет в дела государственные?» Лезет настойчиво, неуступчиво. Одержал
великую победу честь и хвала. Однако же упрямое его
гонение на аристократов было уже опасно. Если бы не
ведал Василий Степанович, что ревностно служил Отечеству Ушаков, то мог и заподозрить в якобинских симпатиях, в заразе, ныне коснувшейся многих. Посланник
много приложил усилий, дабы временный план заменить
Византийской конституцией для новой Республики Семи
островов без крайностей ушаковских предписаний. Ушаков забомбил его письмами, жалобами на лучших людей,
устроил со своим дружком Тизингаузеном нетерпимую
жизнь для них. Все печется о благоденствии многих. Да
разве для многих жизнь хорошую, достойную высоких помыслов, создашь? Бред! Не многими, а лучшими мир держится. Правда, последние годы оглядываться приходится, слова разные ласковые говорить для успокоения всех,
что поделаешь, пожалуй, только льстя народу и создавая впечатление, что разделяешь его мнение, можно в
наши дни привести его к мыслям более здравым. Но льсти!
Льсти! Кто тут мешает Ушакову? А дело твори во благо
немногих аристократов, не допускай к власти тщеславное и завистливое мещанство, второй класс, всяких художников и лекарей. Не жаловался на него императору,
только прилагал к реляциям Павлу копии своих писем
Ушакову, в которых наставлял адмирала, не соглашался
430
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]