Адмирал Ушаков. Флотоводец и святой

Ушаков не был противником иностранного, как пы­тались иногда представить его ретивые почитатели. Он все­гда глубоко изучал иностранный опыт, знал иностранные языки, с почтением относился к зарубежным обычаям. Он был противником невежества, которое не имеет нацио­нальных границ, но умеет хорошо рядиться в престижные и высокочтимые у нас в Отечестве зарубежные одежды. Он умел хорошо распознавать его, за напыщенностью, мно­гозначительностью и горделивостью увидеть пустоту и никчемность. И в то же время он умел перенимать у ино­странцев все хорошее, умел дружить с самыми умными и благородными капитанами-иностранцами, пребывающи­ми на русской службе. И действительно, под его началом находились люди разных национальностей, с которыми он быстро находил общий язык, если они добросовестно и усердно служили русскому флоту. Вот, например, швед Бакман, нареченный при переходе в наш флот Иваном Яковлевичем. В войне с турками он командовал дубель­шлюпкой. Хладнокровный и расчетливо храбрый, он уча­ствовал в штурме острова Занте, сражении при Цериго и в десантной высадке при взятии Корфу, где и был конту­жен. Не успел поправиться и ринулся на фрегате «Григо­рий Великая Армении» к Неаполю, где участвовал в вы­садке десанта. Три ордена получил за эту кампанию Иван Яковлевич. Ясно, что не без представления Ушакова. Столь же организован был и голландец Карл Даре на «Святой Марии Магдалине», сражавшийся в Архипелаге. Или грек Дмитрий Бальзам, окончивший Корпус чужеземных еди­новерцев: в его Ионической экспедиции избороздил весь

Ф. Ф. Ушакова окружали интересные люди, ответствен­ные, умные, наблюдательные. Историограф его эскадры в Средиземноморье Телесницкий был, может быть, одним из самых замечательных и легендарных разведчиков XVIII века. Под чужим именем сухопутным путем пробрался он в Италию. Снял планы Сиракуз, Палермо, Корфу. Нащу­пал связи с инсургентами и противниками режимов на Балканах и в Италии. На свой страх и риск организовал отряд корсаров и начал нападать на турецкие корабли. В дальнейшем чудом спасается от окруживших его турок и становится в эскадре Ушакова ценным осведомителем, на­блюдателем и историографом.

Или возьмем мичмана Федора Сабова, окончивше­го более чем через тридцать лет после своего кумира Кадетский корпус, да не в Петербурге, а в Херсоне, и сразу же попавшего в огнище войны, принимавшего участие в штурме Цериго, Занте, Кефаллонии. Ушаков разглядел в нем человека смелого, ответственного, ве­зучего. И поручает ему на поляке «Экспедицион» кур­сировать до Туниса и обратно. Капитаны некоторых хорошо вооруженных фрегатов не решились бы на столь рискованные рейды под носом у французов, а Федор Сабов не усомнился ни в себе, ни в экипаже. Умел во­евать и быть неуязвимым.

Его капитаны не были когортой, не были кастой, они были объединены духом служения Отечеству, у них было высоко развито чувство долга, они были опытные профес­сионалы и духовно родственные души. «Сочувственники», «общники« такими старинными словами можно обозна­чить капитанов Ушакова. Они обладали желанием превос­ходить друг друга, но это не порождало коварства, а ис­кало выхода в повышении мастерства. Все они были ис­кусны в управлении кораблем, некоторые старались это делать с особым шиком. Ушаков не препятствовал дерзо­стному лихачеству, но и не раздувал это в ревность. Для него высшим смыслом было исполнить заданное дело с наименьшими потерями людей, экономной затратой средств и сил в эскадре.

Ушаков видал и ощущал всех своих капитанов, их чувства, их состояние, их реальную готовность. Он сдер­живал до полного вызревания вулкан страстей в натуре Дмитрия Сенявина, чтобы дать ему восторжествовать и вернуться с победой, а не с шумом скандальной славы. Он уважал печальную надежду Евстафия Сарандинаки на освобождение родины и оказывал ему полное дове­рие, порождая ответное чувство благодарного служения России. Он восхищался боевой дерзостью Шостака и по­ручал ему самые рискованные операции, он знал не­усыпную бдительность и умение блюсти честь державы Сорокина и без сомнения отправлял его в дальние крей­сирования в составе английской эскадры. Он знал же­лезную непоколебимость в строю Голенкина и ставил его в авангарде у Калиакрии.

Он знал и их слабости и поэтому перекрывал возмож­ность оступиться советом, честолюбием, твердым словом.

В ящиках лежали готовые вкрутиться в дерево гаки, остроголовые топоры, палубные скребки, свайки, до­лота, болты. В трюмах было влажно, улепетывали зави­девшие фонарь крысы. Ушаков с ними боролся, но не всегда успешно. На нижней палубе днем было людно. У пушки находились баталеры. Федор Федорович всегда пробовал, как прикреплена пушка. Дергал тали, особо придирчив был к брюкам  толстым смол¸ным верев­кам, которые пропускались в рымы, прикрепленные к бортам. Помнил, как кружила однажды сорвавшаяся в Северном море пушка, как покалечило матроса, как и его самого чуть не придавило.

В каютах для сухой провизии все лежало в кулях или ларях, куда и высыпаны были крупа, горох, тут же хранились канистры, котлы, ендовы, кружки, чарки, ливера, веса. Сверх них лежали решетчатые перегород­ки для воздуха. В скрученные из веревок кольца, что называются у моряков кранцы, были положены ядра, другие ядра были положены вокруг грот-мачты. На нижней палубе, начиная от носа, жили служители  канониры, матросы и солдаты. В подвесных койках все­гда спала часть команды, другая была на вахте.

В носу под баком на середине находится корабель­ная кухня  камбуз. Впереди нее корабельный лаза­рет, с другой стороны зажженный фитиль, что позво­ляет курить служителям над кадками, наполненными водой. С ними рядом труба, что восходит из кухни, и тут же гальюн, то есть уборная. Между грот- и фок­мачтой прикреплены запасные стеньги, реи, помпы, дубовые доски.

Вдоль всего корабля проходы (называются колидо­ры), чтобы плотники и конопатчики могли осматри­вать его борта, перегородки, ладить и конопатить. В ко­лидорах развешивались блоки, бугели, голики и стояли ружья. А на юте и шканцах вокруг корабля сделаны сет­ки, где хранятся служительские чемоданы и койки, что не раз спасали от картечи и пуль моряков.

Причины каждого крушения изучались комиссией и докладывались Адмиралтейств-коллегии, которая принимала строгие решения.