Эволюция художественной концепции истории в современном историческом романе. Монография

УДК 82 ББК 83я7

Ш189

Научный редактор:

кандидат филологических наук, доцент

Е. В. Московкина (АлтГУ)

Рецензенты:

кандидат филологических наук Н. В. Губина (АГИК); кандидат филологических наук, доцент Е. Г. Романова (АлтГУ)

Шаляпина, Л. В.

Ш189 Эволюция художественной концепции истории в современном историческом романе : [моногр.] / Л. В. Шаляпина ; Алт. гос. ин-т культуры. – Барнаул : АГИК, 2023. – 183 с.

ISBN 978-5-4414-0130-2

В монографии впервые предпринят опыт исследования и обобщения содержания исторического романа на современном этапе в его концептуальной динамике. Этапными определены романы «Черные люди» Вс. Н. Иванова, «Я пришел дать вам волю» В. М. Шукшина, «Святая Русь» Д. М. Балашова. В работе описан состав и содержание художественной концепции истории в названных произведениях. Особо выделены и изучены содержание и функции религиозного сознания в эволюции художественной концепции истории. Изучена и описана поэтика современного исторического романа (хронотоп, способы беллетризации и эстетизации исторических фактов, событий, роль документа, содержание и функции вымышленных персонажей и ситуаций и др.)

УДК 82 ББК 83я7

© Алтайский государственный

ISBN 978-5-4414-0130-2 институт культуры, 2023 © Л. В. Шаляпина, 2023

3

ВВЕДЕНИЕ

Общественное сознание в разные эпохи фокусирует свой интерес на определенных точках истории и вырабатывает свои версии событий, выстраивает свои системы доказательств. Б. А. Успенский считает: «Историческое прошлое не дано нам в конкретном опыте и поэтому нуждается в дешифровке и реконструкции. Поскольку прошлое принадлежит чужому опыту, само существование в каких-то случаях может подвергнуться сомнению» [234, с. 16]. «Существуют разнообразные возможности объяснения исторических событий, и, соответственно, одни и те же события могут получить различную интерпретацию – в частности, государственно-политическую, социально-экономическую, куль- турно-семиотическую и т. д. За каждым из этих объяснений стоит определенная модель исторического процесса, то есть некоторые представления о его сущности» [234, с. 9]. Размышляя о природе исторического знания, имеющего свою историю и связь с философскими, политическими, идеологическими, эстетическими концепциями, Е. А. Добренко пишет: «В значительной мере историография есть история смены дискурсов о прошлом, история смены оптик и стратегий чтения прошлого. Основная проблема исторического знания есть, таким образам, проблема отражения и претворения прошлого (тех или иных его форм и в тех или иных целях модернизации), а не только и не столько проблема исторического источника или факта, каковые тут же подлежат бесконечной исторической интерпретации. История отражает не столько прошлое, сколько отношение к прошлому» [87, с. 27].

Система переоценок прошлого особенно обостряется в переломные эпохи. XX век богат радикальными сменами исторических концепций: революции, войны, сталинский тоталитаризм, хрущевская «оттепель», перестройка, построение рыночного общества порождали новые взгляды и новые подходы к прошлому. К началу перестройки (1986) в истории накопилось много «белых пятен» и незаслуженно забытых имен. В новом прочтении нуждались многие исторические события и целые эпохи. Ю. А. Афанасьев заявил, что «нет и не было в мире народа и страны со столь фальсифицированной историей, как наша» [7, с. 6]. Такую же позицию занял В. И. Шишкин, сказав, что «у нас истории нет, и мы ее не знаем». С середины 1980-х годов начался активный период переосмысле-

4

ния прошлого, ликвидации «белых пятен» истории, изучения закрытых в советский период архивных материалов. Широкие дискуссии 80-х годов, прошедшие на страницах журналов «Российский исторический вестник», История СССР», «Вопросы истори- и'« и других, были посвящены вопросам индустриализации, коллективизации, НЭПа, Великой Отечественной войны. Октябрьской революции, методологии изучения прошлого и т. д. В дискуссии приняли участие крупные ученые-историки Ф. П. Зырянов, В. И. Бакулин, А. А. Аникеев, М. А. Барг, В. Б. Виноградов, О. А. Колобов, В. Т. Анисков и другие. Прежде всего, пересмотру подверглась марксистско-ленинская методология, в основе которой был формационный, классовый подход в изучении прошлого. Формационный подход, утвердившийся после Октябрьской революции и использовавшийся в изучении истории и социальной жизни, предполагал деление истории на пять крупных периодов: первобытнообщинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический, социалистический. Внутри каждого периода рассматривались во взаимодействии производительные силы и производственные отношения, надстройка и т. д. Ряд историков (В. Б. Виноградов, С. Л. Дударев) считает, что формационный подход к изучению истории не изжил себя полностью, хотя политически и идеологически марксистская теория, выдвинувшая такое деление, достаточно скомпрометирована. Эти учёные полагают:

1)только с помощью формационного подхода познать характерные особенности движения исторического процесса невозможно;

2)через эти формации последовательно прошла лишь некоторая часть народов мира, и уже одно это свидетельствует против универсальности применения формационного принципа в делении истории.

Другие ученые (А. А. Аникеев, Ю. Яковец) предлагают цивилизационный подход, который предполагает выявление самобытности пути каждого народа, его вклада в материальную и духовную культуру всего человечества. Такой подход позволяет осмыслить исторический процесс антропологически. Но этот подход тоже имеет недостатки, так как ведет к иерархии, при которой одни народы представляются цивилизованнее других. При таком подходе народы делятся на традиционные (доиндустриальные) и техногенные. Они отличаются друг от друга по степени раскрепощенности человеческой личности от диктата коллектива, понима-

5

нием свободы индивидуума. Кроме того, остается открытым вопрос о критериях цивилизованности. Давая определение цивилизации, исследователи (Н. Н. Моисеев, М. А. Барг) считают, что это совокупность производственной базы общества, его культуры и нравственности. Но все эти категории формулируются расплывчато, смешиваются такие понятия, как «цивилизация» и «культура». Сторонники цивилизационного подхода не ставят во главу угла экономический фактор, а делают акцент то на религию, то на культуру, то на социальную психологию, то на политическую систему. При этом упускается тот важный момент, что история должна стремиться комплексно обобщать общественные процессы. Таким образом, пока не разработана еще теория цивилизационного развития человеческого общества, не разработан понятийный аппарат и основные критерии цивилизационного подхода. Дискуссия, начатая в 1980-е годы, продолжается. Важным представляется мнение большинства ученых, что возможно сосуществование разных подходов в изучении истории.

На фоне большого количества журнальных и газетных статей заметно выделяется двухтомное исследование известного литературоведа В. В. Кожинова «История Руси и русского Слова. Современный взгляд» и «Россия. Век ХХ. 1901–1939». Ученый работал над книгой с 1982 года и исследовал, по его выражению, «начало» и «конец», считая их особо важными, для понимания развития страны в целом. В I томе исследование отечественной истории отличается введением в оборот новейших источников, археологических открытий и оригинальным прочтением памятников русской словесности: былин, летописей, поэм, «Слова о полку Игореве». Автор по-новому оценивает цикл былин об Илье Муромце, относя его воинскую деятельность к X веку, когда дозорный русских границ сражался с батырами из Хазарского каганата. Автор подвергает критике западную историческую науку, недооценивающую самобытность российского государства, его евразийское предназначение. Среди авторитетных имен, на которые В. Кожинов неоднократно ссылается, называются В. И. Вернадский и его сын, историк русского зарубежья, Г. В. Вернадский. Исследователь утверждает, что самым древним государственным центром на Руси был не Киев, а Новгород. «Темное» время 910–980 годов, князь Олег II, судьбоносное перемещение центра Руси в XII веке, истинный смысл Куликовской битвы, деятельность духовных русских во-

6

ждей Иосифа Волоцкого и Нила Сорского – все эти плохо изученные страницы русской истории подробно, с новыми аргументами трактуются исследователем и называются наиболее существенными в нашей истории. «Может возникнуть недоумение: как же так подучилось, что столь важные феномены и вехи истории Руси вместе с тем недостаточно изучены и поняты? Но в действительности противоречия здесь нет, ибо самое существенное как раз и является самым сложным и нередко даже таинственным» [141, с. 492]. Во II томе исследователь обращается к новейшей отечественной истории, а во многом непосредственно к современным ее страницам.

Методологию своего исследования В. Кожинов называет «мышлением в фактах». «Сочинения по истории – особенно новейшей истории – представляют собой чаще всего совокупность тех или иных общих положений и, с другой стороны, сведений об исторических фактах – конкретных событиях, явлениях, людях, – сведений, которые подкрепляют (либо даже просто «иллюстрируют») общие положения. Я же стремился мыслить об истории прямо и непосредственно в самих ее конкретных фактах, чтобы эти факты (подчас вроде бы даже «мелкие», внешне «незначительные») являли собой не примеры, а форму мысли, ее неотъемлемое «тело» [142, с. 7]. Ученый излагает фактический материал, стремясь показать, что движение истории определяется не замыслами и волеизъявлениями каких-либо лиц (пусть и обладающих громадной властью), а сложнейшими и противоречивыми взаимодействиями различных общественных сил, и «вожди» в конечном счете только «реагируют – притом с определенным запозданием на объективно сложившуюся в стране и в мире в целом ситуацию. «В самом ходе истории есть, как представляется, смысл, который, правда, трудно выявить, но который значительнее всех наших мыслей об истории» [142, с. 26]. Работа В. Кожинова наглядно демонстрирует, как в эпоху радикальной смены идеологических ориентиров даже литературоведы обращаются к изучению истории, предлагая не только новую версию событий, но и новую методологию. Книгу ученого отличает повышенный интерес к дореволюционным русским историческим и религиозным концептам и даже признание высших сил, влияющих на ход истории.

И. А. Добренко предпринял попытку с новых позиций взглянуть на проблему исторического романа, посвятив этому статью

7

«Соцреализм в поисках «исторического прошлого». Ученый предлагает различать историю и прошлое, видя задачу историка «в превращении прошлого в историю – рассказ» [87, с. 27]. Только из историй нового времени он называет татищевскую, ломоносовскую, просветительскую, карамзинскую, погодинскую, соловьевскую, костомаровскую и т. д. В них одни и те же события описываются по-разному, и эта разница – в отборе, оценке, в политикоидеологической матрице, на которую налагается исторический материал. Исследователя интересует специфика исторического дискурса в сталинскую эпоху. Е. Добренко считает упрощенным распространенное мнение, что в революционную эпоху история была разрушена футуронаправленностью сознания пламенных революционеров, а с середины 1930-х годов произошел отказ от нигилистического отношения к прошлому, когда оно стало использоваться в общегосударственных, партийных и воспитательных целях. Ученый выявляет модель революционного исторического видения, полным выразителем которой был М. Покровский, полагавший, что в основе отбора исторических фактов должен лежать «принцип целесообразности», иными словами, «история есть политика, опрокинутая в прошлое». Е. Добренко считает эту формулу универсальной, так как уйти от нее истории и литературе некуда: как дискурс о прошлом история всегда есть выражение отношения к прошлому.

М. Покровский лишь «сорвал фальшивые вывески», «обнажил прием». Для советской же культуры характерна поэтика идеологического магизма, стремление упрятать политический смысл «боев на историческом фронте», «занимательно» проиллюстрировать идеологемы «международный жандарм», «тюрьма народов и им подобные и устранить идеологемы революционного периода «разинщина», «пугачевщина» и т. д. Но новая концепция, по мнению ученого, не была простым отказом от революционаризма М. Покровского или простым возвратом к дореволюционным русским историям. Ее отношение с прошлым строилось на принципах общей стратегии советского исторического сознания, в основе которого лежал принцип исторического синтезирования. Более того, Е. Добренко убежден, что «идеология заморозков» каждый раз есть «воспоминание о реставрационном прошлом», и, напротив, в эпоху «оттепелей» в советской культуре говорят «гены пламенных революционеров». Анализируя понимание истории в сталинский

8

период, Е. Добренко считает, что в это время история обрела персональное измерение и в ней была восстановлена «роль личности в истории». Это был возврат ко вполне конкретному в русской истории источнику – Д. Иловайскому, полагавшему, что на первом месте в истории стоят династии, двор и т. д. Вернувшиеся в русскую историю цари, князья, военачальники теперь предстали собирателями и защитниками государства. Совершенно отчетливо прослеживается связь «новой иловайщины» с культом личности», но механизм синтезирования усложнился.

«Главными персонажами советского исторического театра всегда были три (вместо одного «торгового капитала» у Покровского или одного царя у Иловайского) героя: Правитель, Историческая закономерность и Народные массы. Собственно, вся стратегия советского переписывания русской истории была стратегией перебалансировки этих компонентов, из которых слагалась историческая картина (например, цари хороши, а царизм – плох; крестьянские восстания хороши, а сами восставшие, наоборот, не понимали, кто их истинный враг; «царская Россия – тюрьма народов», но одновременно – присоединение к ней «национальных окраин» прогрессивно; бюрократия плоха, а централизация «исторически необходима» и т. д.)» [87, с. 36). В сталинскую эпоху историческая закономерность была сведена к заботам о государстве, повышению степени прогрессивности сильного централизующего правителя и «умалению роли народных масс». Бунты расцвечивать не следовало, а само отношение к Булавину, Болотникову, Разину, Пугачеву не могло быть однозначно позитивным. Крестьянские восстания были обречены на поражение, так как были стихийными и не имели «авангарда « в лице пролетариата. Исторические романы 1930–1950-х годов, посвященные крестьянским войнам, – «Гулящие люди» А. Чапыгина, «Степан Разин» и «Салават Юлаев» С. Злобина, «Емельян Пугачев» Вяч. Шишкова и др. – делали акцент на борьбе восставших с местными притеснителями, а не с царем. Сталинская эпоха, считает Е. Добренко, возвращает русскую историю в русло новой народности и советского патриотизма.

В начале 1950-х годов русская история подверглась очередной переработке, превратившись в историю «дружбы народов». Нам представляется важным вывод, сделанный ученым: «Государственная монополия на историю и прошлое определила статус со-

9

ветского исторического жанра, в частности романа, как романа во всех смыслах государственного. Его «реалистическая» фактура (всей истории советского исторического романа сопутствовала борьба с эксцентрикой, жанризмом, костюмностью), его исходная концепция, сам его пафос задавались государством» [87, с. 52].

Таким образом, Е. Добренко доказывает, что советский исторический роман 1930–1960-х годов характеризует прежде всего саму сталинскую эпоху. Сталинская культура не просто искала своего подтверждения в истории, но и нуждалась для демонстрации своей исторической укорененности в «непрямых средствах».

В. Славецкий исследует причины популярности исторической романистики в современном обществе 1990-х годов. Первая заключается в том, что «исторические романы, подобно костюмированным телесериалам и декорациям из «Аиды», любит публика, их, значит, заказывают издатели, объединяющие романы в серии. Например – «Россия. История в романах». Название серии для издателей и книгопродавцов выгодное и даже для читателей подходящее, если они думают, что по романам можно узнать именно историю, а для литературы – невыгодное, ибо переводит литературу во второстепенный разряд иллюстрации, «раскраски» к исто-

рии» [218, с. 179].

Второй причиной является то, что прошлое всегда привлекает своей поэтичностью и «собранием прецедентов». Поэтому в первой трети XIX века обращались к исторической прозе из-за романтического самоосмысления пред- и посленаполеоновской поры. В советское время – из-за, во-первых, становления сталинского абсолютизма, но, во-вторых, национально-государственного самоосмысления, связанного с революциями и мировыми войнами. По мнению критика, наше «культурное время» 1990-х годов отличается сугубо регрессивным мышлением, несмотря на конец века и тысячелетия, казалось бы, предрасполагающих неизбежность заглядывания в будущее. Но все «счастливые будущие» уже испытаны, заглядывать в «невиданные рубежи» страшно. Исторический роман почти невозможен без того, чтобы в той или иной мере не быть мечтой о красивой жизни, о счастье, справедливости и т. д. Третьей причиной В. Славецкий называет «тоску» общества по реализму в искусстве. Но восторженным критикам, сравнившим А. Уткина, автора исторической повести «Свадьба за Бугом!» с Н. В. Гоголем, исследователь скептически возражает: «Если это и

10