Феномен художественности. От Пушкина до Чехова. Монография

проснувшись поутру, он увидел в зеркале вместо носа «совершенно гладкое место» (с. 43). «Чёрт знает что, какая дрянь, — произнёс он плюнувши. — Хотя бы уже что-нибудь было вместо носа, а то ничего!» (с. 45) — восклицает герой, самому себе вынося приговор. Увы! Деформированная внешность героя ни в коей мере не компенсируется его человеческим достоинством!

Итак, Иван Яковлевич и майор Ковалёв попали в историю, которую иначе как глупой не назовёшь. Но попали не случайно, а закономерно: такова «фантастическая» природа человека! Ведь майор Ковалёв как человек «пустяковый» далеко не одинок. Разве квартальный, отыскавший нос майора Ковалёва, не достойный ему собеседник?

«— Вы изволили затерять нос свой?

—Так точно.

—Он теперь найден.

—Что вы говорите? — закричал майор Ковалёв. Радость отняла

унего язык… — Каким образом?

—Странным случаем: его перехватили почти по дороге, он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу. И пашпорт был написан на имя одного чиновника. И странно то, что я сам принял его сначала за господина. Но, к счастью, были со мной очки, и я тотчас же увидел, что это нос…

—Где же он? Где? Я сейчас побегу.

—Не беспокойтесь. Я, зная, что он вам нужен, принёс его с собой… Нос ваш совершенно такой, как был» (с. 56–57).

Бредовый этот диалог нуждается в «переводе». Квартальный в чаянии хорошего вознаграждения всячески подчёркивает значимость находки и свою распорядительность и услужливость. Более того, раздувает свою акцию в «дело», в котором нос уже фигурирует в качестве «лица» — на многое способного проходимца. Полицейский чин сочиняет целую «историю», героем которой оказался он сам, — обычный трюк чиновника, который проходит потому, что находка крайне необходима майору Ковалёву.

Глупая речь и тем более речь сумасшедшего алогичны, бессмысленны, но характеризуют субъектов речи, а потому это реальный речевой акт. Метафорический характер образа носа, условное «как если бы…» «снимаются» сущностью персонажей, глубокой их жизненностью. События повести невероятны, но ведь и её персонажи по-своему невероятны, будучи, однако, не только вполне реальным, но и массовым типом.

81

С утратой носа майором Ковалёвым в нём обнаружилась та его неприглядная сущность, которая была скрыта за благопристойным «фасадом» («…я сам принял его (нос. — Э.А.) сначала за господина», — признаётся подслеповатый квартальный), но увидена автором повести сквозь «очки» его эстетического видения человека. Гоняясь за собственным носом, майор Ковалёв явил читателю всю шаткость, призрачность своего существования, всю его фантастичность. Без носа он, по собственным его словам, «чёрт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, — просто возьми и вышвырни за окошко» (с. 55). Майор Ковалёв теперь — небылица, зато нос его обретает фантастическую значимость. Вот почему нос персонифицирован, воплощён в образ двойника майора Ковалёва, и, что вполне естественно, нос унаследовал все его качества («…я... делаю объявление… о собственном носе: стало быть, почти то же, что о самом себе» (с. 52), — заявляет Ковалёв экспедитору). Вот почему майор Ковалёв «узнаёт» в статском советнике свой нос и готов «сделать публикацию» в газете о носе «с обстоятельным описанием всех его качеств» (с. 49).

Заметим, что майор Ковалёв, подобно его беглецу-носу, также по-своему беглец и лгун: «Когда… штаб-офицерша объявила ему напрямик, что она хочет выдать её (свою дочь. — Э.А.) за него, он потихоньку отчалил с своими комплиментами, сказавши, что ещё молод, что нужно ему прослужить лет пяток, чтобы уже ровно было сорок два года» (с. 56) — прямая параллель объяснению майора Ковалёва с собственным носом в чине статского советника в Казанском соборе.

Итак, нос майора Ковалёва становится «лицом», героем авантюрной или (как посмотреть на дело) занимательной, комической истории («Если уж хотите, то отдайте тому, кто имеет искусное перо, описать это (происшествие с носом. — Э.А.) как редкое произведение натуры и напечатать эту статейку в “Северной пчеле”… для пользы юношества… или так, для общего любопытства» (с. 52–53), — советует Ковалёву чиновник газетной экспедиции, кажется, куда больше заинтересовавшийся носом, чем его «патроном». Характерно, что и доктор отдаёт предпочтение носу, предлагая майору за него деньги и оставаясь совершенно безучастным к страданиям безносого клиента, проделывая вдобавок над ним издевательские манипуляции. Словом, чем более «возвышается» нос, тем эфемернее представляется автору повести существование майора Ковалёва и само его человеческое естество. «Экой паск-

82

вильный вид!» (с. 55) — вот всё, что может сказать о самом себе и сам майор Ковалёв.

Поручика Пирогова («Невский проспект») унизили пьяные немцы-ремесленники, лишив его чести — офицера и человека. Впрочем, впоследствии оказалось, что чести у Пирогова не было изначально. Майор Ковалёв, вероятно, за всю свою жизнь не пережил столько беспокойства и унижений, сколько за те злополучные дни, когда на лице его отсутствовал нос. И что же? Волею автора его нос наконец водворился на подобающее ему место. «И после этого майора Ковалёва видели вечно в хорошем юморе, улыбающегося, преследующего решительно всех хорошеньких дам и даже остановившегося перед лавочкой в Гостином дворе и покупавшего какую-то орденскую ленточку, неизвестно для каких причин, потому что он сам не был кавалером никакого ордена» (с. 64). Урок гоголевскому герою не пошёл впрок. Но какое дело читателю до амбициозных химер майора Ковалёва! Разве уже он сам себя не высек? Теперь понятно, каким образом могла себя сама высечь унтер-офицерская вдова из «Ревизора».

ОХУДОЖЕСТВЕННОСТИ ПОВЕСТИ

Н.В. ГОГОЛЯ «ШИНЕЛЬ»

Эпилог знаменитой повести Гоголя «Шинель» получился фантастическим. Герой её, титулярный советник, не имея возможности отомстить своему обидчику генералу при жизни, является с того света, чтобы восстановить попранную справедливость, утратив уже всякое почтение перед чинами, должностями и другими человеческими установлениями. Не возобладал ли в данном случае над художником моралист, сознающий всю проблематичность торжества справедливости на этом свете, но не желающий попустительствовать злу ни при каких обстоятельствах? Или здесь правда жизни уступила место правде художественной с её особыми «привилегиями»?

Башмачкин-мертвец, живущий «шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь» (Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 8 т. М., 1984. Т. 3. С. 147. Далее цитируется это издание и том с указанием в тексте страницы), в кругозоре рассказчика — плод обывательского воображения («По Петербургу пронеслись вдруг слухи…» (с. 147), — гипербола, раскрывающая сущностную

83

связь между людьми: «Я брат твой», сокрытую в мире действительном преходящим обстоятельством — их общественным положением. Связь эта несомненна: после ухода «распечённого» Башмачкина генерал почувствовал «что-то вроде сожаления» (с. 148), когда же узнал, что «Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже поражённым, слышал упрёки совести и весь день был не в духе» (с. 149). И так ли уж важно, кем был ограблен ночью трусливый генерал? Важно другое: пережитое им насилие над ним самим как-то сблизило его с титулярным советником, жертвой его собственного насилия, сблизило и очеловечило. Мифический же грабитель привёл в движение дремавший правопорядок, глухой к нуждам «маленького» человека. При этом обнаружилась непроходимая начальническая глупость («В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца (здесь и далее курсив мой. — Э.А.) во что бы то ни стало, живого или мёртвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом…» (с. 148) и комическая беспомощность блюстителей порядка. Истинный порядок вещей это и есть художественная правда, которую писатель выражает на своём, особом языке.

Кульминация повести — сцена «надлежащего распекания» «значительным лицом» «маленького» человека. Актёрствующий генерал не рассмотрел в титулярном советнике человека; «смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир» словно бы подстегнули генерала в его начальническом кураже, он даже «не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет» (с. 145). «Сенсорный» мотив рассматривания, «снующий» в тексте повести, актуализирует глубинный семантический её мотив: «Я брат твой». Как литературный герой Башмачкин проблематизирован его «малостью» — его не так-то просто рассмотреть, как непросто решить, что отчётливее слышится в тоне рассказчика, извещающего читателя об уходе Башмачкина из мира, — горечь ли по поводу людской неотзывчивости на это событие, или удивление перед феноменом как бы номинального присутствия человека среди людей, сам факт которого словно бы поставлен под сомнение: «И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нём его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищённое, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть её в микроскоп…» (с. 147). И только

84

рассказчику удалось рассмотреть Башмачкина в «микроскоп» художественного видения, которому доступна и самая мелочная сторона человеческого существования: «…на другой день уже на его (Башмачкина. — Э.А.) месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставляющий буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее» (там же).

Башмачкин «мал» не только чином, служебным положением «чиновника для письма», но и по всем основным признакам человека, как данным ему природой, так и благоприобретённым. Судьба не наделила Башмачкина ничем из того, с чем считаются люди, — ни характером, ни способностями, ни значительным социальным положением, ни даже сколько-нибудь выразительной, запоминающейся внешностью. Башмачкин невзрачен. Слово невзрачный из того же семантического гнезда, что и слова зреть, смотреть, рассматривать, видеть. Невзрачный значит невидный, как бы невидимый. Вот почему рассказчик, представляя читателю своего героя, уведомляет, что он «нельзя сказать, чтобы очень замечательный» (с. 121). Скорее, совсем не замечательный, лишённый даже индивидуальных черт: «…низенького роста («маленький» человек! — Э.А.), несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щёк и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! Виноват петербургский климат (там же). Слово несколько как бы стирает всякие «особые приметы». Повествование об этом поистине «маленьком» человеке выдержано в жанре жизнеописания, герой которого лицо, как правило, значительное, личность, оставившая след если не в истории, то по крайней мере в памяти людей, среди которых он жил. Значительность такого героя, как и его деяний, располагает повествователя к высокому слогу. Башмачкин, «микроскопический» герой, — антипод героя значительного. Жизнеописание такого героя, вызывающего у рассказчика чувство удивления и даже некоторого недоумения перед сугубой его «малостью» и невезучестью, неизбежно рождает комический эффект. Но тем самым «мелочи жизни» становятся эстетически значимыми.

Не следует, однако, думать, что автор «Шинели» уподобился своим собратьям по перу, которые, «как известно, натрунились и наострились вдоволь» над фигурой титулярного советника и «приговорили» его к роли комического героя, создали малохудожественный литературный стереотип. Гоголь активно полемизирует с та-

85

кими писателями, имеющими «похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться» (с. 121). Создавая образ «микроскопического» героя, писатель преследует далеко идущие цели.

У Башмачкина всё не так, как у добропорядочного героя. Даже фамилия его — Башмачкин — интересна только тем, что не поддаётся объяснению. И с именем ему фатально не повезло, о чём рассказывается целая история. Родительница Башмачкина, «очень хорошая женщина», в присутствии людей весьма почтенных (кум — «превосходнейший человек», кума — «женщина редких добродетелей» (с. 122) и при самых благоприятных обстоятельствах (матери была сделана явная поблажка при выборе имени новорождённому) не сумела перехитрить судьбу и была вынуждена с ней смириться, пустить своего сына в мир с «заикающимся» именем Акакий (да ещё с отчеством Акакиевич!), впрочем, как оказалось впоследствии, вполне соответствующим заикающейся речи героя — типичного горемыки. Вступление героя в мир ознаменовалось гримасой его и плачем, как будто он «предчувствовал, что будет титулярный советник».

Жизнеописание Башмачкина складывается из «минус-эпизо- дов», т.е. из умолчаний рассказчика о значимых, характерных для этого жанра подробностях становления личности героя. Непосредственно за эпизодом крещения героя следует пассаж о его служебном положении, словно «он так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове» (с. 123). Но даже служебный статус Башмачкина — «чиновник для письма» — мало что значит, потому что и департаментские сторожа «не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приёмную пролетела простая муха» (там же). Очевидно, что этот литературный герой, настойчиво уподобляемый «простой мухе», создан писателем по принципу литоты. «Литературен» Башмачкин и в отношении его генезиса. Он восходит к одной из разновидностей романтического героя, который чужд житейских интересов. По свидетельству рассказчика, Башмачкин живёт жизнью замкнутой, нетипичной для его собратьев-чиновников, едва замечает окружающий его мир, едва сознаёт в этом мире себя самого. «Он не думал вовсе о своём платье: вицмундир у него был не зелёный, а какого-то рыжеватомучного цвета… И всегда что-нибудь прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно

86

вто самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь… Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице…» (с. 124–125). Отрешённость Башмачкина от внешнего мира — следствие его погружённости

вмир вымышленный. Фамилия героя, происшедшая от слова «башмачок», а не от слова «башмак», как полагает рассказчик, свидетельствует о детскости натуры и интересов. Башмачкин живёт в «игрушечном» мире букв и строчек, повелителем которого он себя и воображает: «Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его» (с. 124). Как ребёнок, оторванный взрослыми от любимой игры, Башмачкин с досадой воспринимает приставания к нему сослуживцев, утративших интерес к детским играм. Так подспудно, через сравнение Башмачкина с «бесчеловечными» сослуживцами, заявляет о себе в повести мотив человеческой значительности. Человеческое в Башмачкине — его незлобивость, детская кротость и способность увлекаться, играть, уходить в вымышленный мир — увенчивается его безропотной покорностью судьбе: «Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием…» (с. 126). Человечность Башмачкина, сколько бы малым ни был его жизненный статус, — гарант его человеческого достоинства. К сожалению, не гарант от злоключений, выпадающих на долю как великих мира сего, так и малых сих.

Жизнь Башмачкина, «бедная», ограниченная по содержанию, самодостаточна и вполне соответствует его жизненному статусу. Мир как бы не замечает Башмачкина, Башмачкин не замечает окружающий его мир. Это сосуществование героя с внешним миром непрочно по причине сугубо материальной: «прорехой» в его существовании стала шинель, которая с годами ветшала и обезображивалась от «подтачиваний» портного, пока не пришла в полную негодность, утратила способность защищать героя от внешнего мира. Своеобразной идиллии Башмачкина пришёл конец.

Вынужденные визиты Башмачкина к портному Петровичу, а затем к «значительному лицу» — роковое его соприкосновение с внешним миром, обернувшимся к нему безобразным своим лицом.

87

Сначала в повести о «маленьком» человеке появляется портной Петрович, о котором, считает рассказчик, «не следовало бы много говорить» (с. 127) как о лице незначительном, внешность которого, однако, в отличие от внешности Башмачкина, бросается в глаза,

ине только рассказчику, отметившему его «кривой глаз и рябизну по всему лицу» (там же), но и Башмачкину, вынужденному угадывать настроение непутёвого, но амбициозного портного, сидящего на столе в позе повелителя — «как турецкий султан». «И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым

икрепким, как у черепахи череп» (с. 128), словно рудимент копыта. Представляется, что рассказчик сознательно создаёт определённую коннотацию (дополнительное сопутствующее значение), поддержанную исходящей от супруги Петровича бранной характеристикой «одноглазый чёрт» (там же). Сама же супруга портного явно смахивает на ведьму: «…красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос» (там же). Образная экспрессия выражает здесь негативное отношение рассказчика к портному, по-видимому, по причине сугубой «вещности» его существования. «Кривизна» Петровича коррелирует с его пьянством («косить глазом»), и с его психологией ремесленника, рассматривающего только то, во что одет человек: «Петрович… обсмотрел… своим единственным глазом весь вицмундир его (Башмачкина. — Э.А.), начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей… Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече» (с. 129). Первое и, похоже, последнее: Башмачкин для него только клиент, на которого он смотрит как на свою «добычу».

Диалог Башмачкина с портным по поводу старой его шинели трагикомичен. «Низкий» его предмет, казалось бы, не достоин внимания читателя, если бы диалог этот не имел глубокого подтекста: в сознании «маленького» человека, живущего в своём вымышленном мире и не ожидающего от мира внешнего ничего, кроме напастей, старая его шинель становится оплотом его существования, и поэтому фигура заштатного портного-самоучки вырастает до уровня своенравного властителя его судьбы, которого он «умоляющим голосом ребёнка» (с. 130) просит сотворить чудо. Открытие Башмачкиным роковой своей зависимости от внешнего мира стало для него столь же внезапным, сколь и бо-

88

лезненным: приговор шинели равнозначен для него приговору ему самому, его праву на существование. Странная метаморфоза происходит с вещью, словно бы заместившей человека, существование которого обесценено. Шинель вдруг становится героем повести, оттеснив «маленького» человека на второй план. Едва ли кто-нибудь обращал столь же пристальное внимание на фигуру Башмачкина, с каким Петрович рассматривает старую его шинель: «Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

— Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

У Акакия Акакиевича при этих словах ёкнуло сердце» (с. 129– 130).

Визиты Башмачкина к портному Петровичу, явно предваряя роковой его визит к генералу, во многом предвещают жизненную его катастрофу, приоткрывают завесу над её причинами. При детском своём незнании жизни Башмачкин простодушен, глубоко и искренне переживает перипетии «бедного» своего существования, самоотверженно переносит лишения, и если он, как всякий человек, немного актёр, то играет он в игру совершенно безобидную. Окружающие его люди играют в другие игры: «Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия… сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом» (с. 123). Не чужд актёрства и портной Петрович; он «очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов» (с. 130), и когда Башмачкин от него «вышел совершенно уничтоженный», он «по уходе его долго ещё стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал» (с. 131).

Актёрство амбициозного портного комично, актёрство генерала, «значительного лица», отвратительно, бесчеловечно. Само

89

по себе превращение незначительного лица в лицо значительное сродни актёрству. Как актёр, воплощаясь в роль, генерал «старался усилить значительность многими… средствами» (с. 142). Так, научился он смотреть «очень значительно в лицо тому, кому говорил», репетировал роль грозного генерала «перед зеркалом, ещё за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина» (с. 144). Впрочем, роль его была не из сложных, а вся её речевая партитура состояла из трёх фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете, кто стоит перед вами?» (с. 143).

Визиты Башмачкина к портному и генералу как бы рифмуются. Встречу Башмачкина с генералом словно бы предвещает «невсамделишный» генерал, изображённый на крышке табакерки Петровича, — знак комической амбициозности портного, любившего «запускать пыль» (с. 136). Портрет этот, по-видимому, произвёл на Башмачкина сильное впечатление, потому что, когда после слов Петровича о новой шинели «у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и всё, что ни было в комнате, так и пошло перед ним путаться», он видит «ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки» (с. 130). Если даже портрет генерала, причём с существенным дефектом, словно заворожил Башмачкина, то нетрудно представить ту психологическую дистанцию, которая разделяла «маленького» человека и «значительное лицо»; только безысходность, «горемычная» судьба могла привести Башмачкина к генералу.

Роль портного в этой судьбе двусмысленна. «Вразумив» Башмачкина, заставив его обратиться к действительности, портной сыграл роль «повивальной бабки» при рождении нового Башмачкина, жизнь которого озарилась светом «идеи». «С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу…» (с. 134). Именно «как будто», потому что «подруга» эта — всего лишь «шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу». Простодушный Башмачкин не ощутил подмены духовного материальным. Ситуация, когда совмещается несовместимое, духовное, нетленное с вещественным, подверженным превратностям жизни, такая ситуация принимает характер гротеска. Шинель, в

90