Феномен художественности. От Пушкина до Чехова. Монография

рённостью своей личной жизнью, единичный человек часто выплёскивает в форме широковещательных публицистических и даже философских выражений — так тяготит его жизнь. И какой смысл в этом извечном круговороте бытия, в котором события удручающе однообразны: «Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днём едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников…» (там же). Вот что значит художественное слово! Чреватое драмами и трагедиями бытие человечества можно представить как пошлую, скучную историю. Так томит жизнь единичного человека!

Нет, чеховскому герою не дано решать актуальные жизненные проблемы своими интеллектуальными усилиями. Вот и Алёхин напрасно себя терзает, возлагая на себя вину за то, что его отношения с любимой женщиной достигли какой-то незримой границы и там остановились. Что было бы, однако, с их любовью, если бы влюблённые эту границу перешагнули? Так роль «мыслящего человека» окрашивается в мире Чехова иронией.

Пока герои «маленькой трилогии» общаются, выражая тем самым специфическое своё мироощущение, незримый порядок вещей делает своё дело. Влияют хоть как-то убеждения этих героев на их судьбы? Ни малейшим образом. Между тем «командует парадом» здесь природа. Что привело Буркина и Ивана Иваныча в село Мироносицкое? Желание пообщаться с природой. Природа как-то побуждает человека к общению, и на исходе дня слышим мы рассказ Буркина о странных людях. Чувство любви к природе, к огромной стране побуждает их и на следующий день к общению — «человеческому» способу жизни, а внезапное ненастье замыкает их уста. Ненастье задерживает Буркина и Ивана Иваныча в поместье Алёхина. «Теперь в окна было видно серое небо и деревья, мокрые от дождя, в такую погоду некуда было деваться и ничего больше не оставалось, как только рассказывать и слушать» (10, c. 67). Понятно, что природа здесь является побудительной причиной поведения героев, и никуда им не уйти от этого порядка вещей. Стоило выглянуть солнцу, как гости Алёхина, дослушав его грустную историю, поспешили на балкон, «отсюда был прекрасный вид на сад и на плёс, который теперь на солнце блестел, как зеркало. Они любовались…» (10, c. 74). И одновременно думали о том, как противоречиво, как несовершенно бытие человека. «Мыслящие люди»!

211

Противоречие между порядком вещей как основным фактором бытия человека и его самосознанием в единичном человеке примиряются. Чехов преодолевает дисгармонию двух этих факторов, присущую «лишнему человеку». Сознание неполноты личного своего бытия присуще даже тем чеховским героям, которым чужда рефлексия, как, например, Ольге Племянниковой из рассказа «Душечка». Именно в этой бесхитростной душе Чехов нашёл носителя одного из основных инстинктов — инстинктов сосуществования. Ольга Сергеевна испытывает устойчивую потребность заполнить свою жизнь чем-то или кем-то, чтобы почувствовать сам процесс жизни. Когда человек одинок, его покидает это ощущение жизненного процесса, окружающий мир давит на сознание как кошмар бессмыслицы: «Видишь, например, как стоит бутылка, или идёт дождь, или едет мужик на телеге, но для чего эта бутылка, или дождь, или мужик, какой в них смысл, сказать не можешь и даже за тысячу рублей ничего не сказал бы (10, c. 109), — рассуждает Ольга Сергеевна.

Доминантой психологического облика героини рассказа является полное отсутствие индивидуального начала: «Это была тихая, добродушная, жалостливая барышня с кротким, мягким взглядом, очень здоровая. Глядя на её полные розовые щёки, на мягкую белую шею с тёмной родинкой, на добрую наивную улыбку…» (10, c. 103). В портрете героини так и сквозит «родовая», без тени страстного начала женская сущность, женское обаяние, «обволакивающие» человека и вызывающие «адекватную» реакцию мужчин: «Да, ничего себе», и женщин: «Душечка!» (там же). Способ существования Ольги — обезличенность, «чистая» душевность, но сама по себе эта сущность не имеет «смысла» без слияния с «практическим» мужским началом, атрибуты которого — деятельность, убеждения, житейские неурядицы. Из слияния этих двух начал и образуется тот «симбиоз», который и явлен в поведении и образе жизни Душечки — души, воплотившейся в материю тела — энергию деятельности, «органичность» убеждений, целесообразность существования — всей полноты бытия на уровне единичного человека. Это родовое женское начало существенно осложняет восприятие Душечки окружающими: череда мужей и сожителей не бросает на неё тени («Другую бы осудили за это, но об Оленьке никто не мог подумать дурно, и всё было так понятно в её жизни» (10, c. 108)). Таков жизненный статус Душеньки — «призрение» мужчин, нуждающихся в женской опеке, ласке, сочувствии и вни-

212

мании, чьей-то заинтересованности в их существовании. Только при наличии этого статуса Душенька вписывается в природный мир: не случайно она посматривает то на тучи, то на звёзды и окружена живностью, с которой ощущает какую-то связь, — с кошкой Брыской, с курами, «которые тоже всю ночь не спят и испытывают беспокойство, когда в курятнике нет петуха» (10, c. 104), как сама она во время отъезда Кукина в Москву. Случайный по видимости распад этого «симбиоза» — симптом старения героини, влечёт за собой обрыв всех жизненных связей, и жизнь её лишается содержания и смысла. Новое воскрешение души Ольги — материнская любовь её к мальчику Саше — влечёт за собой их восстановление: обновляется дом, «встречные, глядя на неё, испытывают удовольствие» (10, c. 113), «чёрная кошечка лежит у неё под боком и мурлычет» (там же). В чувстве к Саше её предназначение воплотилось в полной мере, и этому чувству нет конца: «Укладывая его в постель, она долго крестит его и шепчет молитву, потом, ложась спать, грезит о том будущем, далёком и туманном, когда Саша, кончив курс, станет доктором или инженером, будет иметь собственный большой дом, лошадей, коляску, женится и у него родятся дети…» (10, c. 113).

В своём творчестве Чехов отводит любовной теме едва ли не главное место: только любовное чувство даёт единичному человеку, которого жизнь не балует своими дарами, крылья. Но как немного таких счастливчиков в мире Чехова, а для тех, кто эти крылья обрёл, очень труден полёт, потому что любовное чувство столь же феноменально, как человеческие симпатии и антипатии. На уровне индивидуальностей, единичных людей, человеческие отношения оказались много сложнее, чем на уровне личностей, представленных писателями классического реализма. Одинокая сельская учительница из рассказа «На подводе», оценивая свои возможности стать женой одинокого же, живущего бессодержательной жизнью помещика Ханова, приходит в смятение: «Жизнь устроена так, что вот он живёт у себя в большой усадьбе один, она живёт в глухой деревне одна, но почему-то даже мысль о том, что он и она могли бы быть близки и равны, кажется невозможной, нелепой. В сущности, вся жизнь устроена и человеческие отношения осложнились до такой степени непонятно, что, как подумаешь, делается жутко и замирает сердце» (9, c. 338). Нет, не человеческие отношения осложнились, а осложнилось их видение писателем-ироником. Художественное изображение этих отно-

213

шений традиционно нацелено на освобождение человека от угнетающего его порядка вещей, т.е. неподвластной ему силы, — иногда в наивно-сказочной форме, а подчас и в форме сокрушительного отрицания его «наличного», земного существования с апелляцией к безграничному внутреннему его потенциалу. Сложно сказать, какие мотивы здесь были преобладающими — этические или эстетические. Чехов трезво сознавал возможности реального человека в сфере личного его бытия, где его единичность жёстко, непреклонно ограничивает его возможности личного, непосредственного общения, в чём и заключается сущность личного бытия. Какие только роли не приходится играть единичному человеку, внедряясь в общую жизнь! Именно роли, поскольку человек артист от природы; не зная до поры до времени собственное своё «я», он выходит на подмостки, чтобы сыграть престижную роль, пока неумолимый, беспристрастный порядок вещей не призовёт его к трезвому осознанию своего места в жизни. Эти роли — форма личного бытия единичного человека, свободного только в своих иллюзиях. Чехов открыл читателю феномен реального человека, хотя сам читатель и есть этот странный реальный человек.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ЧЕХОВЫМ НАРОДНОЙ ТЕМЫ

В ПОВЕСТЯХ «МУЖИКИ» И «В ОВРАГЕ»

Повести «Мужики» и «В овраге» современная Чехову литературная общественность восприняла негативно вследствие несовместимости с традиционными представлениями русских писателей о самобытности народного миросозерцания чеховского видения мужика, примитивное сознание которого сосредоточено на кризисной ситуации личной его жизни, личного бытия с его повседневными, мелочными проблемами, которые во многом и обусловливают его самосознание. Чехов отнюдь не полемизирует со своими предшественниками в освещении этой темы; как ху- дожник-реалист он сознаёт первостепенность для каждого человека личного его бытия, на которое постоянно направлено его внимание. В принципе человек любого сословия, любого уровня сознания является субъектом личного бытия, эмоционально переживающим его события. А это и есть живая жизнь.

214

Писатели-народники, особенно интенсивно разрабатывающие эту тему в 1870–1880-е годы, подходили к ней как социологи, детализируя образ жизни низших слоёв русского общества, замкнутый в своих границах как специфический социум, и изображали её преимущественно извне. Они прошли мимо тенденции изображать человека изнутри, во многом обусловливающей уровень художественности произведения. Но о художественности писа- тели-народники мало заботились.

«Найти в человеке человека», по Достоевскому, означает высветить в нём то, что людей объединяет, что присуще «внутреннему» человеку. Изнутри, как бы взвешивающим свою значимость среди людей, изображает Чехов человека любого сословия. Николай Чикильдеев, бывший лакей в одной из московских гостиниц, считает себя «хорошим человеком», по-видимому, по той причине, что в памяти его остались обеды в «Славянском базаре» и котлеты марешаль, о чём мужики его деревни Жуково понятия не имеют. Внутренний мир Ольги, его жены, горничной, не в пример богаче. Она приобщилась к жизни господ и теперь умиляется при встрече с ними. Чтение Библии её завораживает, она благоговеет перед книгой, слова в которой звучат торжественно и таинственно. Едва ли не единственная из жуковцев Ольга душой откликается на церковные службы и на красоту деревенских пейзажей. Не потому ли она одна способна лить «примирительный елей» на душевные раны людей, беззащитных перед грубыми нравами жуковских мужиков? Интенсивность позитивных эмоций является у Чехова мерилом содержательности личного бытия человека. В этом ракурсе и изображается жизнь мужиков деревни Жуково.

Оторопь вызывают у горожан Николая и Ольги реалии мужицкого быта: ветхая, покосившаяся, неприбранная изба как свидетельство крайней нужды людей, уже равнодушных к «декоруму», как безучастна к появлению в избе чужих людей давно немытая, отупевшая девочка. Оглохшая от побоев кошка как бы подтверждение того, что здесь живут люди ожесточившиеся, озлобленные, здесь едва ли встретишь приветливых, улыбающихся людей. Но бутылочные ярлыки и обрывки газет в переднем углу вместо икон — знак присутствия в наивном, полудетском сознании Чикильдеевых следов духовной культуры. Здесь живут люди…

Подавленное воображение, примитивный кругозор, не простирающийся далее самых насущных нужд, укоренившаяся в душах озлобленность против всех, против самого существования. Когда

215

человек сознаёт, что в миру он — «недостаточного класса» и среди людей он ничего не значит, в нём рождается агрессия. И пьяный Кирьяк, избивающий свою жену, испытывает чувство удовлетворения: хоть кто-то его боится, хоть кто-то с ним считается. В этом болоте нужды, голода, отчуждённости, униженности жить может тот, кто, как Фёкла, способен забыть о человеческом достоинстве и даже находить удовольствие в полуживотном существовании. Или ожесточиться, как старуха, и вымещать животные инстинкты на ближних.

Жизнь, нормальная человеческая жизнь куда-то ушла от жуковцев, как море от берега во время отлива, не оставив им ни материальных, ни духовных средств к существованию, и это сознание покинутости жизнью — та экзистенциальная ситуация, которая порождает у жуковцев чувство уныния, безнадёжности, пустого времяпровождения: «...теперь же у жуковцев не было никаких тайн, вся их жизнь была как на ладони, у всех на виду, и могли они говорить только о нужде, о кормах, о том, что нет снега…» (Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1974–1983. Соч.: В 18 т. Т. 9. C. 305. Далее цитируется это издание с указанием в тексте тома и страницы).

Это «обмеление» внутреннего мира мужиков едва не уравнивает их в экзистенциальном плане с животными. Бабка Чикильдеевых так же остервенело воюет с воронами и гусями, как и с домашними. В сцене пожара шальное поведение выпущенного на волю вороного жеребца как-то подозрительно похоже на действия старосты Антипа, без всякой необходимости выбивающего окна в горящей избе и зачем-то рубящего крыльцо. Другие же мужики «стояли толпой возле, ничего не делая, и смотрели на огонь. Никто не знал, за что приняться, никто ничего не умел…» (9, c. 296). Простые, не контролируемые разумом и нравственным чувством инстинкты направляют поведение мужиков; в их жизни, стихийной, как пожар, господствуют безалаберность, растерянность, преувеличенные страхи, отчаяние и непонимание реальности. Бытие мужиков упрощено до элементарного уровня.

Городским жителям, Николаю и Ольге, жизнь деревенских Чикильдеевых, да и всех жуковцев в целом, представлялась невыносимой. «То, что происходило в деревне, казалось ей (Ольге. — Э.А.) отвратительным и мучило её. На Илью пили, на Успенье пили, на Воздвижение пили. На Покров в Жукове был приходской праздник, и мужики по этому случаю пили три дня… В первый

216

день у Чикильдеевых зарезали барана и ели его утром, в обед и вечером, ели помногу, и потом ещё ночью дети вставали, чтобы поесть. Кирьяк все три дня был страшно пьян, пропил всё, даже шапку и сапоги, и так бил Марью, что её отливали водой. А потом всем было стыдно и тошно» (9, c. 306–307). «Тёмное царство» мужицкой жизни подобно дантовскому аду: «В течение лета и зимы бывали такие часы и дни, когда казалось, что эти люди живут хуже скотов, жить с ними было страшно; они грубы, не честны, грязны, не трезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга» (9, c. 311). Пьянство, воровство, ложь, насилие — от каких только грехов не свободен мужик!

Идиотизм деревенской жизни — отнюдь не новая тема в русской литературе ХIХ века. И чем «ближе к жизни», вплоть до очерково-документальной манеры, она изображалась, тем в большей мере утрачивалось её художественное значение.

Для Чехова-художника мужицкое «тёмное царство» — частный случай личного бытия человека. Чеховский мужик повёрнут к читателю человеческим лицом и рассматривается он в повести с точки зрения его человеческого достоинства как человек любого другого социального статуса. В сознании читателя незримо присутствует широкий контекст бытия человека, в который помещены персонажи повести Чехова. Таким образом, автор скрупулёзно отыскивает в мужике человека, что даёт ему право на беспристрастное изображение деформации в нём человеческого. Для этой цели Чехову был необходим персонаж, дистанцированный от главного объекта изображения. Элементарно культурная, чистоплотная, склонная к внутреннему благообразию, по-женски сострадательная и участливая Ольга — своего рода луч света в «тёмном царстве», и луч этот высвечивает то жутковатые, то на- ивно-смешные подробности мужицкого бытия. Боголюбивую и богобоязненную Ольгу это поведение мужиков ужасает, как поведение испорченного ребёнка: «...но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания» (9, c. 311). Способность страдать и плакать — признак «человеческого» в человеке. Страдает протрезвевший Кирьяк, и стыдно ему своих «подвигов» во хмелю. Он словно застрял в наезженной жизненной колее — отчаяние, сознание безысходности существования — пьяное озверение и избиение жены — похмельное страдание и стыд. Жизненные об-

217

стоятельства обложили мужиков как непреодолимая вражеская сила: «Тяжкий труд, от которого по ночам болит всё тело, жестокие зимы, скудные урожаи, теснота, а помощи нет, и неоткуда ждать её» (там же). Ничто так не разрушает в человеке «человеческое», как сознание безысходности личного его бытия. С таким чувством умирает Николай, потерявший надежду на возвращение к прежней жизни.

Конечно, и в «тёмном царстве» деревенской жизни есть свои светлые пятна. «Внизу на лугу девушки водили хоровод и пели. Играли на гармонике. И на заречной стороне тоже горела одна печь и пели девушки, и издали это пение казалось стройным и нежным» (9, c. 290). В деревне «...мало кто верил, мало кто понимал. В то же время все любили священное писание, любили нежно, благоговейно…» (9, c. 306). Настоящим праздником стало для жуковцев религиозное торжество, на которое собралась вся деревня. Жуковцы жадно припадали к иконе, «жадно глядели на неё и говорили, плача:

— Заступница, матушка! Заступница!

Все как будто вдруг поняли, что между землёй и небом не пусто, что не всё ещё захватили богатые и сильные, что есть ещё защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой, невыносимой нужды, от страшной водки» (9, c. 307). Мир велик и красочен, а потому и мужицкое «тёмное царство» — только омут на широком речном просторе.

Художественное пространство в повести «Мужики» эпично, не локализовано, не замкнуто на Жукове. Светлый поэтический пейзаж видят Николай и Ольга в окрестностях деревни, как-то странно соприсутствующий с мрачными реалиями мужицкой жизни: «Сидя на краю обрыва, Николай и Ольга видели, как заходило солнце, как небо, золотое и багровое, отражалось в реке,

вокнах храма и во всём воздухе, нежном, покойном, невыразимочистом, какого никогда не бывает в Москве» (9, c. 282). Пространство неожиданно распахнулось, словно напоминая горемыкам о возможности жизни иной, так что увиденное ими в избе Чикильдеевых представляется всего лишь каким-то кошмарным сном. Но погас последний луч вечернего света, и кошмар предстаёт наяву: «...и когда Николай, войдя в избу, увидел всё семейство, все эти большие и маленькие тела, которые шевелились на полатях,

влюльках и во всех углах, и когда увидел, с какою жадностью старик и бабы ели чёрный хлеб, макая его в воду, то сообразил, что

218

напрасно он сюда приехал, больной, без денег да ещё с семьёй, — напрасно!» (9, c. 284).

Чехов чужд всяких иллюзий относительно перспектив приобщения мужика к духовной культуре века. «Природность» мужика, примитивный уровень его сознания независимо от соци- ально-исторических факторов, его обусловивших, — такого рода реалии способны были обескуражить читателя, которого современная ему идеология утешала надеждой на лучшее будущее или верой в нерушимую самобытность народного миросозерцания. Порядок вещей применительно к судьбе каждого индивида осуществляется в мире Чехова неукоснительно, без тени авторской интенции.

Мужицкое «тёмное царство» помещено в повестив широкий контекст: дворянская усадьба, Москва, природа… Эти жизненные сферы соприсутствуют, они «неслиянны и нераздельны». По-раз- ному отзывается сознание человека на окружающий его мир, поразному переживает человек одни и те же обстоятельства. Если появление в церкви барышень растрогало Ольгу, наполнило её душу светом, хотя к жизни дворянской усадьбы она непричастна, то Марья «глядела на них исподлобья, угрюмо, уныло, как будто это вошли не люди, а чудовища…» (9, c. 287). После пожара Ольга восхищается людьми из дворянской усадьбы:

«— Да такие хорошие! Да такие красивые! А барышни — как херувимчики.

— Чтоб их розорвало! — проговорила сонная Фёкла со злобой» (9, c. 298).

Не классовый инстинкт, а негативные эмоции, глубоко укоренившиеся в Фёкле, обусловливают её отношения даже и с родными ей людьми. Таков уровень её экзистенции.

«Тёмное царство» предстало в повести Чехова нерушимым, какими бы ни были причины существования этого феномена, — стечение ли обстоятельств или несовершенство природы человека. Оно цепко удерживает человека и даже на Ольгу наложило свой отпечаток: «За зиму она похудела, подурнела, немного поседела,

иуже вместо прежней миловидности и приятной улыбки на лице у неё было покорное, печальное выражение пережитой скорби,

ибыло уже что-то тупое и неподвижное в её взгляде, точно она не слышала» (9, c. 311). Тяга к страннической жизни побуждает её покинуть Жуково. Несчастной Марье заказано быть её спутницей.

219

«— Опять я одна осталась, бедная моя головушка, бедная-не- счастная…». «И долго она так голосила, и долго ещё Ольге и Саше видно было, как она, стоя на коленях, всё кланялась кому-то в сторону, обхватив руками голову, и над ней летали грачи» (9, c. 312), безучастные к человеческому горю.

Словно вырвавшиеся на свободу пленники всё дальше уходят Ольга с Сашей от Жукова, «им было весело, и всё развлекало их» (там же). Их окружал мир, которому, казалось, не будет конца и

вкотором они должны быть счастливы. И они забыли пережитое

вЖукове. Но в первом же селе остановились они у богатой избы и Ольга сказала «громко, тонким, певучим голосом:

—Православные христиане, подайте милостыню, Христа ради…» (там же). Ей вторила Саша. Что сулит им будущее — понятно. Всякого рода поползновения человека на свободу от своего жизненного статуса в мире Чехова окрашивается иронией.

Общая картина мужицкого «тёмного царства» произвела на литературную общественность тяжёлое впечатление. Но Чеховхудожник сделал своё дело: едва ли не впервые в русской литературе в повести «Мужики» крестьянин был представлен как субъект личного бытия — единичный человек в большом мире, эмоционально переживающий своё в нём пребывание.

Вновь обращается Чехов к теме бытия простого, т.е. непривилегированного, неинтеллигентного человека в повести «В овраге». Расположенное в овраге село Уклеево словно укрылось в нём от большого мира, события в котором, описываемые историками, до уклеевцев не доходят. Здесь события местного масштаба, за исключением анекдотического — как на поминках дьячок один съел четыре фунта зернистой икры. Наряду с местными фабрикантами, самая заметная в селе фигура — Григорий Цыбукин, торговец, вообще оборотливый человек. Вероятно, Григорий прожил бы сытую, безбедную жизнь кем-то уважаемого, а кем-то и ненавидимого человека, если бы судьбой не была предназначена ему роль жизнеустроителя. «У старика всегда была склонность к семейной жизни, и он любил своё семейство больше всего на свете» (10, c. 145). Эта его любовь — фундамент, на котором воздвигает он семейную жизнь. Те отношения, на которых основывается семейная жизнь, Григорию словно неведомы. Живое человеческое чувство в мещанской среде заменяют неписанные традиции: «Когда Цыбукины женились, то для них, как для бога-

220