Правовой статус церковных имуществ в России в допатриарший период. Монография

а тарханные грамоты234. Подтверждение владения цер- ковными имуществами жалованными грамотами мог- ло осуществляться по просьбе самих церковных учреж- дений в случае утраты первоначальных документов235.

Впрочем, вопрос о вещных правах на церков- ные имущества в феодальную эпоху крайне слабо из- учен в отечественной науке. Он сложен методологи- чески, поскольку затрагивает проблему вещных прав

вэпоху феодализма в целом, которая в отечественной историко-правовой науке разработана недостаточно, с одной стороны, и проблему специфики правового ста- туса церковных имуществ, с другой стороны.

Исследование русских юридических древно- стей имеет давнюю традицию, на которую могут опе- реться современные историки права. Она была за- ложена трудами В. И. Сергеевича, Н. С. Суворова, К. А. Неволина, М. Ф. Владимирского-Буданова и це- лого ряда других авторов XIX в. В ХХ в. традиции оте- чественной историко-правовой школы не были прерва- ны во многом благодаря деятельности С. В. Юшкова, который в первой половине ХХ в. вдохнул новую струю

висторико-правовые исследования, объединив в рам- ках одного научного направления изучение двух объ- ектов — государства и права — как взаимосвязанных явлений общественной жизни. В результате была соз- дана современная научная историко-правовая школа, восходящая к государственно-исторической, источни- коведческой и историко-правовой научным школам XIX столетия.

234См.: АСЭИ. Т. II. № 448, 452; Рождественский С. В. Служилое зем- левладение в Московском государстве XVI века. СПб. : Тип. В. Демакова, 1897. С. 183; Зимин А. А. Суздальские и ростовские князья во второй половине XV — первой трети XVI в. // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. 7. Л. :

Наука, 1976. С. 56–59.

235См.: Кобрин В. Б. Указ. соч. С. 53.

101

Вместе с тем, не останавливаясь на различи- ях в отдельных направлениях в изучении истории го- сударства и права, сложившихся в XIX–XX вв., сле- дует отметить, что авторов объединяло применение в исследованиях двух методологических аспектов: во- первых, глубокое и доскональное изучение источни- ков права и памятников правоприменительной прак- тики (что всегда сближало историков права с источни- коведами); во-вторых, формально-логический подход, свойственный всем юридическим наукам (что отлича- ло историко-правовую науку от остальных направле- ний исторической науки). Рассмотрим второй методо- логический подход и его значение в изучении вещных прав феодальной эпохи.

Как правило, господство формально-логического подхода в изучении права специалисты в области тео- рии государства и права связывают с позитивизмом, глубоко укоренившимся в отечественной и зарубеж- ной юриспруденции XIX–XX столетий236. Думается, что традиция здесь более глубокая, нежели позитивизм XIX в., и восходит она к римской юриспруденции, ока- завшей мощное влияние на европейскую юридическую науку, а через нее и на российских правоведов, учив- шихся в XVIII–XIX вв. у европейских коллег методо- логии исследования права. Говоря об отечественной цивилистике и тех историках права, которые занима- лись исследованием цивилистических аспектов рус- ского феодального права, следует отметить, что в русле господствующего позитивистского подхода исследова- ние русского феодального права в целом и граждан- ского права в частности проходило через призму взглядов европейских цивилистов, увлекавшихся

236 См., напр.: Сырых В. М. Материалистическая философия частного права. М. : Юрлитинформ, 2014. С. 128–131.

102

чрезмерным преклонением перед догмой римского права. Достаточно бросить даже беглый взгляд на тру- ды отечественных ученых-правоведов, как станет оче- видным все вышеизложенное.

Особенно ярко увлечение римским правовым на- следием можно проследить в дореволюционной отече- ственнойюриспруденции, использовавшейего, какэта- лон в исследовании институтов русского феодального права. Авторы XIX — начала XX вв. стремились найти в русском феодальном праве институты, аналогичные институтам римского частного права (как его понима- ла цивилистика XIX в.), и зачастую таковых не нахо- дили, из чего следовал вывод либо об исключитель- ной самобытности русских юридических древностей, либо о слабом развитии вещного права допетровской эпохи. Хотя это сравнение не было бесплодным заняти- ем, ибо в ходе анализа все же были выявлены особен- ности правового регулирования имущественных отно- шений эпохи феодализма. Более плодотворным было проведение в исследованиях сравнительно-правового анализа институтов русского феодального права с ин- ститутами феодального права германских племен, за- падных и южных славян, которые относились к одной эпохе и имели, несомненно, гораздо больше сходства между собой, нежели с вещно-правовыми конструкци- ями римского частного права.

Историки права ХХ — начала XXI вв. во многом отошли от такого «ученичества», обратив внимание на специфику русского феодального права, что явля- лось плодотворнымв деле развития историко-правовой науки. Но и сегодня при изучении вещных прав от ука- занного подхода до конца не избавились, поэтому вещ- ное право периода феодализма остается малоисследо- ванным: в отечественной правовой науке существует

103

крайнемалоспециализированныхработ, посвященных ему. Причина кроется исключительно в узости методо- логического подхода. Как в работах XIX в., так и в со- временных трудах можно увидеть господство узкого представления о том, что вещные права, чтобы быть признаны таковыми, должны быть закреплены в зако- не. Поэтому и современные исследователи, изучающие памятники русского права феодального периода, круг которых ограничен, приходят к выводу: в раннефео- дальную эпоху вещные права отсутствовали, а в после- дующие эпохи русского Средневековья были недоста- точно развиты, только формировались237.

Однако отечественная историко-правовая наука никогда не рассматривала в качестве слаборазвитых русское обязательственное и наследственное права пе- риода феодализма, напротив — авторы полагают, что онидалекиотпримитивизмаизанимаютзначительное место в правовой культуре средневекового общества, оставив след не только в законодательстве, но и в па- мятниках правоприменительной практики. И в таком представлении о регулировании имущественных прав в России указанного периода содержится глубокое про- тиворечие, на которое пока что не обращено внимание. Ведь согласно логике, не может существовать высоко- развитогообязательственногоинаследственногоправа, если обществу неизвестны институты вещных прав: ди- намикаимущественныхотношений(обязательственно- правовые и наследственно-правовые отношения) мо- жет проявляться только через сравнение со статикой (вещно-правовыми отношениями).

237 См., напр.: Развитие русского права в XV — первой половине XVII в. / под общ. ред. В. С. Нерсесянца. М. : Наука, 1986. С. 121–137; Момотов В. В.

Указ. соч. С. 222–224.

104

Вместе с тем это противоречие исчезает, если от- бросить устоявшийся методологический подход и отой- тиоттрадицийзападноевропейскойправовойкультуры, сформированной отчасти средневековой интерпретаци- ей римского правового наследия, отчасти постулатами позитивизма, и попытаться проникнуть в логику разви- тия феодального права вообще и русского феодального права в частности.

Еще в дореволюционной отечественной юридиче- ской науке было высказано мнение о том, что познание права тесно связано с бытом и нравами народа, его соз- давшего, вследствие чего без изучения этих аспектов нельзя исследовать логику развития права конкрет- ного народа238. Применяя его в отношении исследова- ния вещных прав, можно указать на то, что развитые представления о вещных правах в Древнем Риме сфор- мировались вследствие ограничений цивильного пра- ва, заставлявшего римлян совершенствовать правовые конструкции, чтобы расширить круг регулируемых от- ношений, не признаваемых ius civile, а также возник- новения и развития профессиональной группы юри- стов, исследовавшей вещно-правовые отношения как объект теоретического знания.

Были ли подобные условия в русском средневе- ковом праве? Очевидно, что нет. Тогда стоит ли упре- кать русское общество и правовое сознание, сформи- ровавшееся в период феодализма, в неразвитости представлений о вещных правах, ведь заниматься вы- явлением абстрактно-логических конструкций и зак- реплением их в законодательстве было некому. Более того, представляется, что законодательное закрепле- ние вещно-правовых конструкций российскому праву

238 См.: Мейер Д. И. Указ. соч. С. 51.

105

вСредневековье и не было нужно, и не потому, что господствовало натуральное хозяйство, а потому, что

вправовом сознании общества господствовал под- ход: вещи в гражданском обороте неотделимы от прав лиц на них (что, впрочем, не чуждо и классическому римскому праву, в котором сложилось представление о том, что вещи бывают res corporalis и res incorporalis).

Иными словами, вещи как объекты имущественных прав и вещные права, по крайней мере, как субъектив- ные права, были в правовом сознании эпохи феодализ- ма неотделимы друг от друга.

Впрочем, такой подход в отечественном граждан- ском праве существовал долго. Его влияние отрази- лось в понятийном аппарате Свода законов Российской империи, где достаточно часто используется понятие «имущества» как совокупность самих вещей и прав лиц на них (причем права в составе имуществ могут быть исключительно в субъективном значении), да и в сов- ременном российском гражданском законодательстве и цивилистической доктрине используются термины «имущество», «имущественные комплексы».

При таком подходе вещные права не выделялись

вобъективном смысле, поэтому, за редким исключе- нием, практически не фиксировались в законодатель- ных актах. Совсем иное — договоры, в содержании ко- торых и указывались конкретные правомочия, пере- даваемые от лица к лицу как форма индивидуального права239. Только с XIV в. можно наблюдать закреп- ление в законодательстве отдельных видов вещных прав, известных обществу и ранее в договорной прак- тике в качестве субъективных прав. То, что вещные права фиксировались в рамках договорной практики,

239 См.: Сырых В. М. Указ. соч. С. 423–424.

106

подтверждается юридической техникой их закрепле- ния в законодательстве эпохи феодализма. В тех же Судебниках XV–XVI вв., Псковской судной грамоте, Литовских статутах вещные права упоминаются через казуистичную форму закрепления нормы как вариант отклонения от дозволенного поведения при исполне- нии договорных или внедоговорных обязательств.

В свете вышесказанного благодатной почвой для изучения вещных прав должны стать акты реали- зации права, тем более что в эпоху XIV–XVI вв. церков- ные установления достаточно часто становились субъ- ектами частноправовых сделок. Представляется, что перечень прав, известных русскому феодальному пра- ву, был несколько шире, чем он представляется совре- менным исследователям, указывающим на существо- вание таких вещных прав, как право владения, право собственности и залог. В частности, говоря о церковных имуществах, можно обратить внимание на практику вкладов имущества в монастыри и соборные церкви.

Вклад оформлялся завещательным отказом, «дан- ной грамотой» (вкладной), т. е. односторонними сдел- ками, и как таковой не относился к системе обяза- тельственного права. Его можно рассматривать как вещно-правовую конструкцию, которая обладала су- дебной защитой, состояла из целого ряда правомочий. Имущество, переданное как вкладное, посвящалось конкретному святому, и в целом церковное установле- ниемоглоимпользоватьсяивладеть, ноэтиправомочия были ограничены условиями: часть дохода от вкладно- го имущества должна была использоваться на органи- зацию «кормов», т. е. поминальных трапез, по усопшему и его сородичам, кроме того, вкладчик и его род долж- ны были в молитвах поминаться монашествующими. В правление Ивана IV в 1561 г. по поручению царя был

107

даже разработан регламент, упорядочивающий обязан- ность церковного учреждения нести расходы и иные обременения по вкладам в соответствии с величиной вклада: со 100 вытей либо со 100 руб. следовало устра- ивать «большой корм», с 70 вытей или 70 руб. — «сред- ний корм»240.

Вкладчик мог обременить вкладное имущество особыми условиями: или правом преимущественной купли в отношении определяемого им круга родствен- ников, если церковное установление будет вкладное имущество отчуждать, или преимущественным правом выкупа представителями рода в течение определен- ного срока или бессрочно241. Последнее в XVI в. стало нормой позитивного права, когда и было законодатель- но закреплено право выкупа представителями рода вкладных вотчин.

Такого рода обременения приводили к частым судебным спорам по поводу выкупа родовых вотчин, передаваемых в качестве вклада монастырям, но все же они существовали и показывали, что вклад можно рассматривать в качестве ограниченного вещного пра- ва242. Если же вкладчик передавал вотчину «впрок» без права выкупа, то это также не означало, что цер- ковные учреждения и общины могут распоряжаться ей по своему усмотрению без каких-либо ограничений. И хотя в действительности вкладные вотчины и отчуж- дались другим лицам243, но с точки зрения принципа неотчуждаемости церковных имуществ, установленно-

240ВкладнаякнигаТроице-Сергиевамонастыря/ отв. ред. Б. А. Рыбаков.

М. : Наука, 1987. С. 18.

241См., напр.: АСЭИ. Т. I. № 54, 160, 213; Т. III. № 90, 168.

242См.: АСЭИ. Т. I. № 12, 53, 177, 441.

243См.: Колычева Е. И. Православные монастыри второй половины XV–XVI в. // Монашество и монастыри в России. X–XX века: Исторические очер-

ки. М., 2002. С. 27–31.

108

го еще Новеллами Юстиниана и включенного в пере- водные Номоканоны, эта практика была неканоничной и незаконной. О правомочии свободного распоряжения вкладным имуществом, а также вообще о праве церк- ви приобретать земельные владения периодически воз- никали дискуссии на церковных Соборах XVI в. между стяжателями и нестяжателями.

Таким образом, вклад обладал такими признака- ми института вещного права, как абсолютный характер права, непосредственное отношение лица к вещи, уста- новление права только в отношении индивидуально- определенной вещи, защита вещно-правовыми иска- ми244. Относительно права следования, которое обычно современные цивилисты относят к признакам ограни- ченных вещных прав, следует отметить, что отчужде- ние вклада как вещного права изначально было допус- тимо лишь в отношении того круга лиц, который опре- делял собственник вкладного имущества, позже этот круг стал определяться законодательством.

Неизученной с юридической точки зрения оста- ется и проблема ктиторского права относительно цер- ковных имуществ в России. Ктиторское право было широко известно в Византии, где под ктиторами по- нимали не только учредителей монастырей и приход- ских церквей, но и тех лиц, которым учредители пере- дали имущественные права на созданные церковные учреждения. В Новеллах Юстиниана (67, гл. 2; 123, гл. 18) ктиторы, основавшие церковь, обязаны были обеспечить содержание причта «прикладом к ней

244 См.: Гражданское право: Учебник : в 3 т. / под ред. А. П. Сергеева. М. : ТК Велби, 2009. Т. 1. С. 600; Гражданское право: Учебник : в 2 т. / отв. ред. Е. А. Суханов. М. : Статус, 2011. Т. 1. С. 494–496; Формакидов Д. А. Вещное пра- во проживания. СПб. : Юридический центр Пресс, 2006. С. 47; Рыбалов А. О. Ограниченные вещные права: проблемы определения // Закон. 2007. № 2.

С. 120–121.

109

движимого и недвижимого имения». Согласно суще- ству отношений выделенное имущество передавалось церковной организации, а ктитор сохранял за собой право на получение доходов от имущества, поставле- ние священников и отчуждение ктиторского права, в том числе передачу этого права в пользование дру- гим лицам под условием или на определенный срок. Иными словами, в Византии право учредителя в от- ношении переданного церковной организации при ее создании имущества являлось вещным и называлось ктиторским правом.

Однако вопрос о бытовании в средневековой Рос- сии ктиторского права, широко распространенного в Византии245, является спорным, хотя в современных исследованиях, посвященныхисториигосударственно- церковных отношений в России, все же указывается на существование ктиторских церковных учрежде- ний. К примеру, И. В. Заикина называет ктиторскими большинство монастырей домонгольского периода; со- общается, что и в XIV–XVI вв. ктиторские монастыри продолжали строиться246. Однако дореволюционные исследователи в отношении определения численности ктиторских монастырей были более осторожны.

Так, еще В. О. Ключевский подсчитал, что в XIV в. было основано 42 городских и 42 пустынных монасты- ря, в XV в. — соответственно, 27 и 57247, а в XVI в. — 35 и 51 монастырь248. С XVI в., как полагал С. М. Соловьев, основание новых монастырей стало государственной

245См. подр.: Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 2. С. 412–416.

246См.: Заикина И. В. Правовое положение монастырей в Российкой империи XVIII — начала XX вв. (государственно-правовой и канонический аспект). М. : Илекса, 2008. С. 10 (Указанный автор сообщает, что в домонголь- ский период было 70 монастырей).

247См.: Ключевский В. О. Православие в России. М. : Мысль, 2000. С. 154.

248См.: КлючевскийВ. О. Курсрусскойистории: в9-тит. Т. 4. М. : Мысль, 1988. С. 154.

110