Идея культуры. Очерки по философии культуры

ки Шпенглера по философии жизни, но и неокантианцы. Шпенглер, однако, отказывается от попыток последних найти для исторических наук (или наук о культуре) логический (хотя и отличный от естественнонаучного) метод образования понятий. В отличие от механической природы все живое существует в виде не «постоянно-возможно- го» закона, формулы или системы, а «однократнодействительного», индивидуального образования, постигаемого посредством «планомерно-упорядочивающей фантазии». Вслед за Гёте он назовет способ такого постижения «лирическим чувством». Индивидуальность – предмет художественно-поэтической интуиции, которая позволяет за внешними знаками и символами увидеть не «совокупность законов», а «совокупность гештальтов» – образов, создаваемых «морфологическим сродством» самых разных элементов культуры – политических институтов, научных идей, религиозных верований, художественных стилей и пр. Вся «зримая история» предстает для нас не как сцепление причин и следствий, а как «знак, выражение, обретшая форму душевность». Поэтому и познание истории есть не наука, а «осознанное искусство».

В этом смысле так называемая «мировая история» также есть «гештальт», образ, создаваемый фантазией человека. Она существует лишь для тех, кто способен осознавать себя в масштабе не только своей личной жизни, настоящего, но столетий и тысячелетий, кто обладает памятью и воображением и, следовательно, обостренным чувством времени. Такое чувство в высшей степени свойственно европейскому человеку Нового времени и, значит, только для него существует мировая история. «Мы, люди западноевропейской культуры, с нашим историческим чувством являемся исключением, а не правилом. “Всемирная история” – это наша картина мира, а не картина “человечества”. Для индуса и грека не существовало картины становящегося мира, и, когда однажды угаснет цивилизация Запада, возможно, никогда уже не появится такая культура и, значит, такой человеческий тип, для которого “всемирная история” была бы столь же мощной формой бодрствования»6.

Становящийся во времени мир существует только для европейского человека, есть «точная копия» его «внутрен-

241

ней жизни» и, следовательно, не учитывает те образы мира, которые складываются в сознании других народов и эпох, в лоне других культур. Деля историю на Древний мир, Средние века и Новое время, европеец считает такое представление о мире единственно правильным для всех людей. Тем самым он ставит себя как бы в центр исторического мира, заставляя другие культуры вращаться вокруг себя. Это главное заблуждение европейского сознания, европейской исторической науки, сравнимое лишь с геоцентрической системой мироздания – «птоломеевская система истории». Подобно Канту, Шпенглер претендует на «коперниканское открытие в области истории», на создание совершенно новой исторической картины мира. В этой картине «античность и Запад наряду с Индией, Вавилоном, Китаем, Египтом, арабской и мексиканской культурой – отдельные миры становления, имеющие одинаковое значение в общей картине истории и часто превосходящие античность грандиозностью душевной концепции, силой взлета, – занимают соответствующее и нисколько не привилегированное положение»7.

Вся история резюмируется Шпенглером в этих восьми основных формах культуры. Культуры для него – живые организмы, особые формы жизни, заполняющие собой все историческое пространство. Никакой всеобщей истории в этом смысле не существует. «Всеобщая история», «человечество» для Шпенглера – пустые слова, ничего не значащие абстракции. Достаточно устранить их из исторического рассмотрения, чтобы взору открылось «поразительное богатство действительных форм». Яркими словами Шпенглер рисует открывшийся ему исторический ландшафт, заселенный разными, непохожими друг на друга живыми организмами, или культурами. Стоит привести их целиком: «Вместо безрадостной картины линеарной всемирной истории, поддерживать которую можно, лишь закрывая глаза на подавляющую груду фактов, я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона материнского ландшафта, к которому каждая из них привязана всем ходом своего существования, чеканящих каждая на своем материале – человечестве – собственную форму и имею-

242

щих каждая собственную идею, собственные страсти, собственную жизнь, воления, чувствования, собственную смерть. Здесь есть краски, блики света, движения, каких не открывал еще ни один духовный взор. Есть расцветающие и стареющие культуры, народы, языки, истины, боги, ландшафты, как есть молодые и старые дубы и пинии, цветы, ветви и листья, но нет никакого стареющего “человечества”. У каждой культуры свои новые возможности выражения, которые появляются, созревают, увядают и никогда не повторяются. Есть многие, в глубочайшей сути своей совершенно друг от друга отличные пластики, живописи, математики, физики, каждая с ограниченной продолжительностью жизни, каждая в себе самой замкнутая, подобно тому как всякий вид растений имеет свои собственные цветки и плоды, собственный тип роста и увядания. Эти культуры, живые существа высшего ранга, растут с возвышенной бесцельностью, как цветы в поле. Подобно растениям и животным, они принадлежат к живой природе Гёте, а не к мертвой природе Ньютона. Я вижу во всемирной истории картину вечного образования и преобразования, чудесного становления и прехождения органических форм. Цеховой же историк видит их в подобии ленточного глиста, неустанно откладывающего эпоху за эпохой»8.

Не все перечисленные Шпенглером культуры описаны им с одинаковой степенью подробности и тщательности, да он и не был профессиональным знатоком каждой из них. Вавилон он вообще опустил, китайскую, индийскую, мексиканскую (культуру майя), арабо-византийскую (магическую) культуры упоминает вскользь, зато описанию египетской культуры посвящены одни из лучших страниц «Заката Европы». В фокусе его исследования египетская, античная (греко-римская), названная им «аполлоновской», и западная – «фаустовская» – культуры. На первый план выходит соотношение западной (новоевропейской) культуры и античной, заново переосмысленное им. В итоге становится ясно, что главной темой «Заката Европы» является судьба не восьми, а одной культуры – западноевропейской, которую Шпенглер и пытается раскрыть по аналогии с другими культурами. При всей своей уникаль-

243

ности она не может не повторить судьбу других культур, судьбу, от которой, как известно, никуда не уйдешь. К. Свасьян, на наш взгляд, правильно называет Шпенглера не ученым, пытающимся обнаружить общий закон, управляющий жизнью разных культур, а пророком, говорящим о довлеющем над ними всеми роке (про-рок). В истории, как она мыслится Шпенглером, нет закономерной связи и постепенности, поступательного движения от низшего этапа к высшему этапу, прогресса, движения к ка- кой-то конечной цели. Культуры не сменяют друг друга в диахронической последовательности, не образуют сложной, многоступенчатой иерархии, а сосуществуют синхронно, подчиняясь лишь общей для всего живого неумолимой судьбе – движению от рождения и цветения к старению и умиранию. «Человечество для меня, – пишет Шпенглер в статье «Пессимизм ли это?», – лишь зоологическая величина. Я не вижу ни прогресса, ни цели, ни пути человечества, кроме как в головах западноевропейских филистеров-прогрессистов... Только в истории отдельных культур вижу я осмысленное направление жизни на цель, вижу я единство духа, воли и переживания»9.

Исследователи творчества Шпенглера10 уже отмечали наличие у него двух разных толкований культуры. С одной стороны, культура – это исторически самостоятельный индивид со своей жизнью. Каждая культура, как любой живой организм, проживает все стадии органической жизни, проходит все циклы жизненного пути, соответствующие возрастным ступеням отдельного человека, – детство, юность, возмужалость, старость. У каждой, как скажет Шпенглер, есть своя весна, лето, осень и зима. Эти же ступени можно обозначить как этапы становления мифологического, религиозного, метафизического и научного сознания. Здесь культура понимается предельно широко – как выражение целостности, внутреннего единства исторического организма. Между всеми элементами этого организма существует тесная взаимосвязь, сродство, взаимная корреляция. При чтении Шпенглера поражает его способность улавливать своеобразную сращенность, схожесть, казалось бы, самых разных сфер жизни: государственного правления, архитектурного стиля, художественного прие-

244

ма, религиозного обряда, научного открытия, способа хозяйствования и т. д. Культура и есть выражение внутренней цельности исторической формы, того, что связывает все ее проявления в единое целое. Она – синоним всего того, что отличает одну форму от другой. Способность схватить, постичь культурную форму в целом, увидеть, как она просвечивает во всех своих внешних проявлениях (то, что Шпенглер называл физиогномическим анализом), и есть тот дар интуиции, которым владел Шпенглер и который он считал даром настоящего историка.

Но есть у Шпенглера и иное толкование культуры. Культура – это особая стадия в жизни исторического организма, которую можно назвать эпохой его цветения, роста, развития, творчества. Она – синоним всего того, что стремится к жизни, пытается себя реализовать, выразить. Цветущий, развивающийся, полный сил и энергии организм и есть культура. А потом начинается процесс дряхления, старения, умирания организма, который Шпенглер назовет цивилизацией. Цивилизация – это заключительная стадия в жизни любой культуры, ее закат, или смерть. На этой стадии культура закостеневает в абстрактных и обезличенных нормах и правилах человеческого поведения, застывает в рациональных схемах и системах, замещающих творческую активность во всех областях деятельности, короче говоря, теряет способность к органической жизни, уподобляясь мертвому механизму. Это эпоха господства науки, техники, промышленности, мирового города с его массовыми скоплениями людей, лишенными тепла человеческого общения, эпоха власти бюрократии и идеологии, когда на смену художникам и мыслителям приходят политики, когда государство становится главным действующим лицом на исторической сцене, а война – его излюбленным занятием. Западный мир, по мнению Шпенглера, и находится начиная с ХIХ века на стадии цивилизации, другими словами, на стадии заката своей культуры, которую можно сравнить лишь с последним периодом правления египетских фараонов или с эпохой эллинизма – заката греко-римской культуры. Идущее от немецких романтиков противопоставление культуры и цивилизации в качестве двух взаимно отрицающих полю-

245

сов исторического мира – органического и механического, живого и мертвого, духовного и материального, творческого и рассудочного, личного и социального (добавим еще: германского и романского) – найдет у Шпенглера предельно отчетливое выражение. Он лишь придаст этим полюсам значение начала и конца любой исторической формы, изобразив цивилизацию как судьбу культуры, несущую ей неотвратимую гибель. «Ибо у каждой культуры есть своя собственная цивилизация. Впервые эти оба слова, обозначавшие до сих пор смутное различие этического порядка, понимаются здесь в периодическом смысле, как выражение строгой и необходимой органической последовательности. Цивилизация – неизбежная судьба культуры. Здесь достигнут тот самый пик, с высоты которого становится возможным решение последних и труднейших вопросов исторической морфологии. Цивилизации суть

самые крайние и самые искусственные состояния, на которые способен более высокий тип людей. Они – завершение; они следуют за становлением как ставшее, за жизнью как смерть, за развитием как оцепенение, за деревней и душевным детством, засвидетельствованным дорикой и готикой, как умственная старость и каменный, окаменевающий мировой город. Они – конец, без права обжалования, но они же в силу внутренней необходимости всегда оказывались реальностью»11. Современная цивилизация символизирует еще и победу рассудочного, утилитаристского, прагматического образа мысли, владеющего сознанием англичан, американцев, французов, над немецкой духовностью и культурой, которая под названием «фаустовская» представляется Шпенглеру вершиной, наиболее полным выражением духа западноевропейской культуры. Если уж Германия уступает натиску цивилизации, то надеяться больше не на кого и, значит, пробил последний час для всей культуры Запада.

«Закат Европы», следовательно, – книга о западной цивилизации, т. е. о том, как умирает европейская культура. «Ближайшей темой ее, – пишет Шпенглер, – является анализ конца западноевропейской, распространенной ныне по всему земному шару культуры»12. Признаки этого конца Шпенглер обнаруживает буквально во всем – в ми-

246

ровоззрении, политике, искусстве, знании, чувстве. Но главным признаком является возникновение «мирового города», приходящего на смену деревенскому образу жизни. Современные города населены не народом, а «массой», связанной внутри себя деньгами и возвышающейся над нею государственной властью. Если у культурного человека энергия направлена вовнутрь себя, то у цивилизованного – вовне. «Империализм – это чистая цивилизация»13. Целью политики, сравнимой лишь с политикой Рима эпохи цезарей, становится здесь внешняя экспансия, территориальные приобретения, а ее главным средством – война. Наука и техника оказываются на службе у этой политики. Соответственно меняются эстетические вкусы, моральные оценки, мировоззренческие убеждения. Искусство, мораль, философия в их традиционном виде не нужны современному человеку. В искусстве все великое давно в прошлом. И хотя еще возможно какое-то экстенсивное расширение масштабов художественной деятельности, ждать ее углубления, появления новых шедевров не приходится. Современная музыка, живопись, театр, литература предназначены для «столичного мозгляка», для городского жителя, они чужды, непонятны «деревенскому и вообще естественному человеку». Столь же ничтожны современные философы, если их сравнивать с великими мыслителями прошлого. «Становится стыдно, когда переводишь взгляд с людей такого калибра на сегодняшних философов. Какая ничтожность во всем личном! Какая заурядность политического и практического горизонта!.. Тщетно оглядываюсь я вокруг, ища среди них когото, кто составил бы себе имя хотя бы одним глубоким и опережающим суждением по какому-либо решающему злободневному вопросу. Сплошь и рядом наталкиваюсь я на провинциальные мнения, каковые можно услышать от кого угодно»14. И далее: «Очевидно, упущен из виду последний смысл философской активности. Ее путают с проповедью, агитацией, фельетоном или специальной наукой. От перспективы, открывающейся с высоты птичьего полета, опустились до лягушачьей перспективы. Ситуация упирается ни больше ни меньше, как в вопрос: возможна ли вообще сегодня или завтра подлинная филосо-

247

фия?»15 Систематическая философия, охватывающая собой все мироздание, какой она была в ХVIII веке, явно закончилась, завершена и этическая философия. Остается лишь одна возможность – сопоставлять между собой разные культурные миры, используя метод сравнительной исторической морфологии. Это позиция скептицизма – она отрицает универсальный взгляд на мир, не признает вечных и абсолютных истин, утверждает релятивизм, историческую относительность любого суждения и мнения. Современный скептицизм отрицает и возможность существования философии как целостной системы. И только «историю философии» он принимает «как последнюю серьезную тему философии. Это и есть скепсис»16.

Шпенглер признает неизбежность описанного им финала, что, конечно, не вызывает у него большого оптимизма. Но такова жизнь, и с этим приходиться смиряться. Не следует, напоминает он, смешивать описание конца, падения культуры – процесса вполне естественного, органического – с пессимистическими настроениями гибели и катастрофы. Нужно лишь сделать из этого необходимые практические выводы, понять, что требуется от человека в эту эпоху, куда должны быть направлены его помыслы и усилия. Со всей серьезностью он советует своим читателям повернуться от культуры лицом к цивилизации и принять ее такой, какова она есть. «Если под влиянием этой книги люди нового поколения обратятся к технике вместо лирики, к военно-морской службе вместо живописи, к политике вместо критики познания, то они поступят так, как я этого желаю, и лучшего нельзя им пожелать»17. К. Свасьян следующим образом комментирует эти слова Шпенглера: «Пожалуй, так поступил только сам Шпенглер, обратившийся под влиянием своей книги к политике, чтобы к концу жизни, разбитым и непоправимо разочарованным, вернуться к “презренной” метафизике»18.

Существенно, однако, то, как понимает Шпенглер целостность культуры, в чем видит основу этой целостности. Здесь нельзя не отметить влияния на него Гёте, у которого он, по собственному признанию, заимствовал идею «прафеномена» – некоторой исходной модели, лежащей в основе чувственного многообразия растительного и животного

248

миров и постигаемой не логически, а поэтически. Данную идею Шпенглер перенесет в мир культуры. Каждая культура, будучи живым организмом, обладает своей душой, системой символов, восходящей к некоторому изначальному «прасимволу». В античной (аполлонической) культуре таким прасимволом было отдельное тело, ограниченное в пространстве, в западноевропейской (фаустовской) культуре – бесконечность пространства. Во всех своих проявлениях западная культура устремлена к выходу за пределы любой границы, т. е. к бесконечному расширению своего пространства, будь то политическое, хозяйственное или духовное. Эту устремленность к бесконечному Шпенглер и назовет фаустовским началом европейской культуры. Оно дает знать о себе и в форме империи с ее стремлением к территориальным приобретениям, и в готике с ее вертикалями, устремленными вверх, и в математике с ее теорией бесконечно малых величин, и в живописной перспективе. Западноевропейская культура как бы демонстрирует победу бесконечности над конечностью, косностью, тяжестью телесного, вещественного или просто природного мира. Будучи движим стремлением к преодолению любой границы, фаустовский человек демонстрирует превосходство воли над всеми остальными свойствами и побуждениями своей натуры, выше всего ценит действие, поступок, направленный на достижение цели. «Взору фаустовского человека весь его мир предстает как совокупное движение к некой цели. Он и сам живет в этих условиях. Жить значит для него бороться, преодолевать, добиваться»19. Но ведь воля прямо связана с жаждой власти и господства. «Все фаустовское стремится к исключительному господству»20. Именно отсюда Шпенглер выводит свойственные данному типу мораль и политику.

«Общечеловеческой морали не существует»21 – это для Шпенглера очевидно. «Существует столько же моралей, сколько и культур, не больше и не меньше»22. Если античная этика есть «этика осанки», то западная – «этика действия». Первая обращена к отдельному индивиду, существующему в качестве особого тела наряду с другими, вторая – к человеку как «центру приложения силы некой бесконечной всеобщности»23. Такому человеку менее всего

249

свойственна «мораль сострадания», которая может признаваться на словах, но никогда не осуществляется в реальности. Кантовский категорический императив, ницшеанская «мораль господ» апеллируют не к чувству, не к настроению, а к воле и действию. Фаустовский человек – «тип энергичной, императивной, динамичной культуры»24. Люди этого типа действуют во имя будущего, ставят перед собой цели, далеко выходящие за пределы их личного бытия, и делают это не ради «гуманности», милосердия, филантропии, общего блага и пр., а ради утверждения своей безграничной власти над миром и другими людьми. Но и такая мораль поразному дает знать о себе в период расцвета культуры и в период ее заката. Если в культуре она неотделима от реальной жизни и поведения человека, то с наступлением цивилизации она становится проблемой, тем, что ищут с помощью логических умозаключений и рациональных построений. «Мораль культуры – это мораль, которую имеют, цивилизованная мораль – мораль, которую ищут. Одна слишком глубока, чтобы быть исчерпанной логическим путем, другая есть функция самой логики»25. В этических системах, создаваемых в эпоху цивилизации, «чувствуется что-то искусственное, бездушное и полуистинное», они носят надуманный характер, представляют собой проекцию не жизни на познание, а познания на жизнь. На смену морали, коренящейся в самой жизни, приходит «практическая мораль», «которая должна регламентировать жизнь, поскольку сама жизнь уже не может регламентировать себя»26. Такая мораль, движимая исключительно практической нуждой, мелочными заботами маленьких людей, являет собой образец «плебейской морали» в отличие от «морали трагической», способной вынести бремя и тяжесть человеческого бытия. Все это, конечно, – еще одна вариация на ницшеанскую тему «морали рабов». Если в Античности эта мораль представлена стоицизмом (в Индии – буддизмом), то в современной Европе – социализмом. «Прусский социализм», не имеющий, разумеется, ничего общего ни с марксизмом, ни с европейской социал-демократией, ни тем более с либерализмом, и есть предложенная Шпенглером этическая и социальная программа устроения человеческой и общественной жизни в эпоху цивилизации.

250