Идея культуры. Очерки по философии культуры

равно как и критика цивилизации с позиции культуры. С этой точки зрения не культура сама по себе, а конфликт с ней обозначает границы европейской цивилизации. Если для Тойнби, не различавшего цивилизацию и культуру, угроза европейской цивилизации исходит от других цивилизаций, от их возможного столкновения между собой, то для Шпенглера сама западная цивилизация несет в себе угрозу западной культуре, является признаком ее увядания и смерти. Следует внимательно прислушаться к этой теме, не списывая ее на отсталость страны. Критика цивилизации — не просто консервативная реакция на ее наступление (хотя и она имела место), но симптом новых проблем и противоречий, которые она несет с собой.

И российская специфика более точно передается термином не «цивилизация», а «культура». Русская культура и стала душой России, определив ее неповторимый облик и ни на кого не похожее лицо. Не отличаясь, на наш взгляд, особым цивилизационным талантом, русский национальный гений с наибольшей силой, яркостью и оригинальностью обнаружил себя именно в культурном творчестве. Потому и судьба культуры в глазах русского образованного человека стала главным критерием оценки им любой цивилизации, в том числе и западной. Только цивилизация, способствующая расцвету, подъему культуры, может быть признана в своем праве на существование. Во многом мы и сейчас так думаем, оценивая последствия происходящей у нас реформы. Все, что идет во вред культуре, отвергается большинством мыслящих людей. Никто не против высокого достатка и материального благополучия, но не когда они достигаются за счет культуры.

Цивилизация с этой точки зрения — вовсе не благо, если лишена одухотворяющей силы культуры. Цивилизация — это «тело» культуры, тогда как культура — «душа» цивилизации. Бездушное и бездуховное тело столь же безжизненно, сколь и бестелесная душа. Преодолеть разрыв между цивилизацией и культурой, найти между ними соединительный мост и стало для русской мысли ее главным идейным поиском. Тот факт, что этот поиск не привел пока к желаемому результату, не воплотился в реальность, не означает, что его можно вообще не принимать в расчет.

351

Отказ от него равносилен отказу России от самой себя, он превращает ее в пространство, открытое для любого экспериментирования над собой. Отставших, конечно, бьют, но утративших свое лицо просто не замечают, вычеркивают из жизни.

Глубокий конфликт между цивилизацией и культурой в современном обществе стал предметом переживания, разумеется, не «третьего сословия», которого в России практически не было, а интеллигенции, более других озабоченной судьбой культуры. Русская интеллигенция никогда не относилась враждебно к европейской культуре, в своей значительной части испытала на себе ее влияние, сознательно училась у нее. Но и она в большинстве своем не приняла реальности индустриально-массового общества, усмотрев в нем отрицание идеалов и ценностей самой же европейской культуры. Сложившееся в сознании русской интеллигенции двойственное отношение к Западу, сочетавшее несомненное признание его заслуг в области науки, техники, просвещения, политических свобод с неприятием выродившейся в «мещанство» цивилизации, определило ее собственный поиск цивилизационного пути развития России. Если уж судьба распорядилась позже других «войти в современную цивилизацию», то зачем повторять все плохое в ее развитии, что уже вышло на поверхность? Взять у Запада все ценное, но не повторять его, а пойти дальше, в сторону более справедливой, гуманной, нравственно оправданной формы жизни – так можно определить смысл этого поиска. В их лице Россия искала для себя путь модернизации, не отрицающий опыт Запада, но и не слепо копирующий его. Отсюда дерзкая попытка как бы опередить время, быть «впереди планеты всей». В эпоху национальных государств она мечтает о всечеловеческом единстве, «духу капитализма» противопоставляет идеал жертвенного служения «общему делу». Можно много говорить об идеализме и утопизме подобного поиска, но именно он определил культурное своеобразие и духовное величие России. И еще вопрос: что стало причиной нашего нынешнего кризиса – отставание от Запада или отказ от желания пойти дальше его в построении общества, свободного от противоречий современной цивилизации?

352

И в наше время Россия вряд ли сможет руководствоваться иной логикой развития. Похоже, стать просто рядовой частью современного Запада, повторить судьбу его малых стран у нее просто не получится. Другой масштаб и другие амбиции. Или это будет уже не Россия, а что-то совсем другое. Преодолевая свою цивилизационную отсталость от Запада, она, возможно, более его должна осознавать необходимость смены приоритетов современной цивилизации, их переноса в область образования, науки, информационных технологий, творчества во всех его видах, природоохранной деятельности, т. е. всего, что образует сферу культуры. Если это сегодня еще не всеми понимается у нас, то уже отчетливо декларируется многими учеными, философами, общественными деятелями. Только цивилизация, делающая своим главным приоритетом культуру, решит задачу человеческого единения в планетарном масштабе. Все остальное ведет в тупик, грозит столкновениями и кризисами. Россия либо примет этот вызов истории (причем не на словах, а на деле), либо уйдет в историческое небытие. Как бы ни сложилась ее судьба в дальнейшем, очевидно, что единственно приемлемой для нее цивилизацией будет та, которая способна будет сочетать практический разум Запада с ее собственным духовным и культурным опытом. Никакой другой цивилизации Россия просто не примет.

Глава 21. Культура в контексте модернизации и глобализации

Историческая отсталость России от Запада, ее «несовременность» по сравнению с Западом – тема, обсуждавшаяся всеми поколениями русских западников, включая нынешнее. В их глазах Запад обрел значение высшей точки мировой истории, а все, что выходило за его пределы, оценивалось ими как безнадежно устаревшее. Западничество стало своеобразным продолжением европоцентризма на русской почве. Предлагаемые западниками в разные периоды их существования меры по сокращению и преодолению отрыва России от Запада могут быть квалифицированы как предвосхищение той модели общественного развития, которая в наше время получила название модернизации.

353

То, что ныне понимается под модернизацией, не является, строго говоря, ни западнической, ни тем более российской теорией. При ее изложении в научной литературе нельзя встретить ни одной ссылки на русские источники. Она возникла в 50–60-х годах прошлого века в лоне университетской науки США под прямым влиянием работ Т. Парсонса и Р. Мертона. Конкретно ее создали американские специалисты по странам «третьего мира» (С. Липсет, Ф. Риггс, Д. Энтер, Р. Уарт, С. Хантингтон и др.) с целью объяснения происходивших там процессов, взрывающих традиционный порядок и способствующих переходу этих стран к современному (индустриальному и демократическому) обществу. Чуть позже данная теория была взята на вооружение официальными государственными ведомствами США для обоснования их политики в отношении этих стран. Страны, служившие для этой теории объектами изучения, были преимущественно странами Азии, Африки, отчасти Латинской Америки, но никак не

СССР, по отношению к которому более уместным считался термин «конвергенция», а не «модернизация». Это было время, когда СССР боялись, но признавали и уважали.

Все изменилось с концом эпохи коммунизма и распадом СССР. Россия сразу же откатилась в разряд слаборазвитых стран с остатками современного вооружения («Верхняя Вольта с ракетами»). По отношению к ней и по аналогии с вышеназванными странами можно было, уже не стесняясь, говорить о модернизации. Термин этот прижился и в среде российских политиков и теоретиков, взявших на себя миссию осуществления либеральных политических и экономических реформ. В дальнейшем этим термином стали пользоваться для обозначения всех процессов реформаторского толка, начиная с эпохи Петра. Действительно, по своему общему смыслу он вполне адекватен политической теории и практике российского западничества, независимо от того, употребляло оно этот термин или нет.

Хотя термин «модернизация» сравнительно нов, явление, обозначаемое им, существует в России по крайней мере уже три столетия. Первая волна модернизации, поднятая петровскими преобразованиями, докатилась со всеми

354

своими приливами и отливами до начала нашего века. Самодержавие имперского типа взросло и укрепилось на этой волне, завершив свое существование, когда энергия последней иссякла. Вторая волна была инициирована большевиками. Именно они продолжили начатое царями дело модернизации страны. Можно по-разному оценивать то, что они называли «реальным социализмом», но в любом случае он предстал в результате их деятельности не в своем собственном качестве, а как разновидность модернизационной стратегии, осуществляемой внерыночными и недемократическими средствами, что называется, «минуя капитализм». И мог ли он быть иным в стране с несложившимися гражданскими и правовыми структурами?

Обычно различают две модели модернизации – вестернизацию и догоняющую модернизацию. Первая предполагает прямое навязывание Западом незападным странам своей системы ценностей и образа жизни (например, в ходе осуществляемой им колониальной политики). Субъектом модернизации выступает здесь сам Запад. Вторая модель перекладывает роль такого субъекта на саму модернизирующуюся страну при сохранении ее нацио- нально-государственной независимости. Степень этой независимости и определяет соотношение в процессе модернизации элементов вестернизации и догоняющей модернизации. В обоих случаях модернизация, понимаемая как переход к современности, есть развитие с заранее планируемым результатом, с сознательно прогнозируемым финалом, с отчетливо артикулируемой конечной целью. Этим она отличается от развития, называемого «естественноисторическим», детерминированного не извне поставленной целью, т. е. телеологически, а внутренне обусловленной причиной.

Насколько известно, Запад в своем развитии никогда не рассматривал современность как нечто лежащее впереди себя или находящееся в ином месте, чем он сам. Для Запада вообще характерно при любых обстоятельствах чувствовать и осознавать себя современным. Современность он противопоставляет лишь собственному прошлому, и ему совершенно не свойственно искать ее за пределами своего настоящего. Западный человек может быть не-

355

доволен обществом, в котором живет, существующими в нем порядками, он может желать их изменения и улучшения, но в любом случае будет считать себя современным человеком. Современность для него там, где он реально присутствует со всеми своими заботами, ожиданиями и надеждами. Возможно, так мыслит и неевропейский человек, но до тех пор, пока не соприкоснется с Западом, не захочет сравняться с ним в образе жизни. Можно согласиться с Б.Г. Капустиным1, что нет современности одной на всех (например, только в том виде, как ее понимает Запад), что для каждого народа она выглядит по-разному, но это верно до тех пор, пока душами людей не овладеет соблазн западной цивилизации. С этого момента Запад становится для них синонимом современности, а современность — далеко отстоящим от них идеалом.

Современность в точном смысле слова — это осознание людьми своей цивилизационной идентичности (современно для меня то, без чего я себя не мыслю), тогда как потребность в модернизации возникает как следствие кризиса этой идентичности. Цивилизация, с которой мы себя отождествляем, вне которой не мыслим своего существования, современна для нас при всех ее возможных недостатках. Даже если она и нуждается в каком-то исправлении и улучшении, связанные с этим изменения мыслятся нами как необходимость ее реформирования, но не модернизации, поскольку и до всякой реформы она уже современна. Отнюдь не любая реформа тождественна модернизации. Проводимые на Западе реформы (например, кейнсианская) не считались модернизацией, поскольку не требовали от человека отказа от своей цивилизационной идентичности. При всех возможных изменениях западная цивилизация остается той же, равной себе в своих исходных основаниях и потому всегда современной.

Отсюда не следует, что современность для Запада не является особой и жизненно важной проблемой. Только решается она здесь иначе, чем это предлагают все известные модели модернизации. Нелепо применительно к Западу говорить о вестернизации или догоняющей модернизации. Именно на Западе современность, по словам Б.Г. Капустина, «не является идеалом или вожделенной целью, тем, че-

356

го добиваются и что “строят”, а предстает как всего лишь “сила негативного”, как “подрыв нормативных оснований любого общественного порядка”»2, т. е., говоря попросту, как постоянно воспроизводимый антитрадиционализм. Современность здесь – следствие изменчивости, текучести, историчности общественной жизни, что обусловлено ее собственными внутренними причинами и заложенными в ней возможностями. Европейская современность, или так называемая «эпоха модерна», отличается, конечно, от Античности и Средневековья, но осознается таковой после того, как уже реально возникла, сформировалась, предстала в виде готового результата предшествующего развития, а не его кем-то сформулированной цели. Можно, конечно, называть переход от Средневековья к Новому времени и модернизацией. Но тогда это понятие окажется всего лишь пустой тавтологией, синонимом любого развития. Следуя этой логике, все учебники истории необходимо переименовать в учебники по модернизации. Почему бы не назвать тогда модернизацией переход от юности к зрелости, от низших форм жизни к высшим? Происходящая в истории смена способов производства, форм правления, типов мировоззрения, если она, естественно, никем заранее не планируется, будучи развитием, никак не является модернизацией, поскольку неизвестно, что в данном случае следует считать современностью.

Потребность в модернизации возникает в ситуации глубочайшей хронополитической травмы, вызванной сознанием «несовременности» своей страны, ее «отсталости» по сравнению с другими. Такое сознание само по себе есть «шок», рождающий мысль о «шоковой терапии», смыслом которой является возвращение утраченного статуса современности. Поначалу такое сознание – отнюдь не массовое. Им проникается не народ, живущий в традиционном обществе вне исторического времени, а образованная элита, обладающая более широким кругозором и способностью сравнивать, сопоставлять между собой разные культурные миры. То, что представлялось ей ранее нормальным и привычным, вдруг начинает восприниматься как архаическое и устаревшее, как нечто аномальное и даже постыдное, недостойное человека. Отсюда ее настойчи-

357

вое желание сменить свою идентичность, уподобиться че- му-то иному, что может служить современным образцом. В России к такой элите принадлежали все поколения западников. Свою миссию они видели в том, чтобы внедрить в сознание масс новую идентичность, заимствованную, как правило, извне. Собственно, это и есть модернизация. Она состоит в восстановлении сознания своей «современности», ради чего в России и предпринимались все реформы. Они оправдывались здесь не просто естественным желанием что-то изменить, улучшить, усовершенствовать в своей жизни, оставаясь при этом самими собой, но стремлением во всем стать другими, избавиться от чувства своей ущербности и неполноценности, чуть ли не уродства, возникающего при сравнении с теми, в ком видели безусловный образец для подражания.

В.Г. Федотова, определяя модернизацию вслед за многими авторами как «не просто развитие, а его специфический вид, при котором осуществляется переход от традиционного общества к современному»3, тут же поясняет, что речь идет в данном случае о незападных странах, в частности о России. Все они тем самым автоматически исключаются из разряда современных стран. «Догнать западные (современные) общества Запада — вот цель, которая стояла и перед Россией на всех этапах модернизации — в период реформ Петра I, Александра II, Петра Столыпина, во время большевистской модернизации и в настоящее время»4. В такой трактовке указана не только цель модернизации, но и то, на кого надо равняться, кому подражать, с кого брать пример. Неясно только одно: от кого исходит это указание? Если «перед Россией стояла цель догнать западные общества», то кто ее ставил перед ней?

Ссылка на объективные законы истории здесь не проходит. В отличие от них, действующих бессознательно и как бы за спинами людей, модернизация означает достижение заранее известного и сознательно планируемого результата. Она в любом случае требует наличия политической воли, мобилизующей всех для решения поставленной задачи. Политическая власть играет здесь ключевую роль. Хотя идея обновления может разделяться и поддерживаться разными группами людей, реальной программой развития

358

она становится только в сознании политической элиты, стоящей у власти. Последняя способна не только инициировать этот процесс, но и поставить ему на службу всю мощь государственной машины. Модернизация есть в первую очередь политика власти, ее политическая стратегия. Ставя перед обществом задачу модернизации, власть как бы берет на себя ответственность за его современность.

На эту сторону дела не всегда обращают должное внимание, видя в модернизации что-то вроде естественно протекающего процесса. В действительности мы имеем здесь дело не со стихийно протекающим процессом, а с предписанной сверху программой действий, т. е. с чем-то искусственным, а не естественным. Могут сказать, что эта программа также продиктована объективными причинами (например, отсталостью страны), что, конечно, верно. Но далеко не очевидно, что, будучи сознательным и волевым решением власти, она содержит в себе адекватный ответ на объективный вызов истории.

Модернизация под видом строительства социализма, как теперь ясно, не прижилась на русской почве, дала сбой, закончившийся распадом государства. Замена социалистической (этатистской) модели модернизации либе- рально-рыночной, заимствованной у Запада, дает пока результат не менее болезненный, чем предыдущий. Обе модели, как бы их ни оценивать, были навязаны обществу сверху, явились результатом выбора власти, хотя она и делала вид, что говорит от имени народа и самой истории. Именно власть в России всегда решала, каким быть обществу, на кого равняться, что считать современным. А так как современность большей частью искали не у себя, а за границей, то разговор власти с обществом на тему модернизации был по-армейски коротким: не хочешь – заставим. И кто, кроме власти, может заставить людей жить в своей стране по чужому уставу?

Уже с Петра принуждение и насилие становятся главными инструментами модернизационной политики в России. По словам В.О. Ключевского, «реформа, как она была исполнена Петром, была... делом беспримерно насильственным и, однако, непроизвольным и необходимым...

Уже люди екатерининского времени понимали, что обнов-

359

ление России нельзя было представлять постепенной тихой работе времени, не подталкиваемой насильственно»5. По-своему ту же мысль высказал и Ленин, назвав политику концентрированным выражением экономики, т. е. местом, где решаются все вопросы экономического развития. Все этапы российской истории, существовавшие под знаком догоняющей модернизации, отмечены ужесточением политических режимов, усилением их репрессивных функций, смещением центра общественной жизни в сторону авторитарной и тоталитарной власти. И причину этому следует искать не в самой по себе необходимости развития, а в том, как оно интерпретируется властью, одержимой идеей модернизации.

Власть, взявшая на себя функцию модернизации страны, в принципе не может быть демократической, даже если ради своего положительного имиджа будет изображать из себя подобие демократии. Демократические режимы, в которых осуществлялась модернизация послевоенных ФРГ и Японии, не могут служить примером, так как во многом были продиктованы страной-победительницей — США. Они и сейчас следуют в фарватере американской внешней политики. Нельзя сбрасывать со счетов и ту огромную экономическую помощь, которую оказали им США в ходе восстановления ими своей экономики. При том эти страны и до того были намного ближе к западной экономической системе, чем Россия, обладали общей для всего Запада цивилизационной идентичностью.

Скрытая модернизация, проводимая царями и большевистскими вождями под лозунгами «великой России» и «построения социализма», сменилась в 90-х годах ХХ столетия модернизацией открытой, прямо ориентированной на Запад. Однако чем больше наши модернизаторы своими реформами пытались копировать Запад, тем больше Россия почемуто выглядела карикатурой на него. Между Западом и Россией, какой они ее видят, такая же разница, как между оригиналом и копией. Модернизация и есть искусство копирования, а не создания оригинала. История с ее чуткостью ко всему подлинному и самобытному не приемлет грубых подделок, политиков-копиистов и имитаторов. Исторический плагиат так же нетерпим, как любой другой.

360