Идея культуры. Очерки по философии культуры

культурой. Для него несомненно, что русские в плане своего культурного единства уже сложились как нация, однако это единство еще не нашло для себя адекватного национального государственного устройства. «Так за все тысячелетие своей истории Россия искала национального равновесия между государством и культурой и не нашла его»3. В этом причина крайней неустойчивости российского государства, которая, как предсказывал Федотов, рано или поздно приведет его к распаду.

Другой русский мыслитель – социолог Питирим Сорокин – в противоположность этой точке зрения отрицает возможность определения нации через религию, язык, мораль и пр., т. е. через то, что обычно понимают под национальной культурой. Но тогда и само ее существование ставится под сомнение. Обращаясь к понятию национальной культуры, Сорокин пишет: «Но разве это “туманное пятно” не состоит как раз из тех элементов, о которых только что шла речь? Выбросьте из “культуры” язык, религию, право, нравственность, экономику и т. д., и от “культуры” останется пустое место»4. Определяя нацию через культуру, мы рискуем, как считал Сорокин, превратить нацию в миф, которому в действительности ничто не соответствует.

Как ни парадоксально, по-своему прав каждый из этих авторов. Национальная культура действительно включает в себя язык, религию, мораль, искусство и пр., но ни один из этих элементов сам по себе не может служить признаком, отличающим одну национальную культуру от другой. Большинство мировых религий имеет наднациональный характер, многие национальные культуры (английская и американская, испанская и латиноамериканские) говорят на одном языке. Все знают, что искусство национально, но что отличает одно национальное искусство от другого? Если только язык, как быть тогда с музыкой и живописью? Ведь звуки и цвета не имеют национальной природы, и тем не менее музыка Верди – итальянская музыка, а Чайковского и Мусоргского – русская. В каждой национальной литературе есть свои поэты, прозаики, драматурги, которые создают свои произведения на разных языках, но работают в одних и тех же литературных жанрах и формах. И разве русский роман отличается от фран-

311

цузского только языком, на котором написан? Тогда перевод снимет эту разницу. Есть, видимо, более тонкая и трудноуловимая грань между национальными искусствами, над обнаружением которой постоянно бьются литературоведы и искусствоведы. Пусть они и ищут ее в каждом конкретном случае. Но можно ли отличие одной национальной культуры от другой представить в каком-то общем виде?

Пытаясь раскрыть «субстанциальную основу» национальной культуры, говорят обычно о том, что она выражает «душу» народа, его менталитет, общность исторической судьбы, особенности его психического склада и характера, присущий ему взгляд на мир и пр. Такое объяснение, возможно, и верно, но слишком абстрактно и метафизично, отсылает к реалиям, которые не поддаются верификации (опытной проверке) и теоретическому анализу. И главное, не содержит в себе критерия, отличающего национальную культуру от культуры ненациональной, также выражающей чью-то «душу». Не все же культуры являются национальными. В наскальной живописи тоже есть «душа», но она не национальная культура. И чем национальная «душа» отличается от всякой иной «души»? Сорокин прав: нельзя всерьез доверять дефинициям, которые видят в нации «метафизический принцип», какую-то таинственную «вне- и сверхразумную сущность». Сюда относится и определение нации как «коллективной души», которое создается «путем подчеркивания психологической природы этого явления». Отсюда он делает вывод, что «национальности как единого социального элемента нет, как нет и специально национальной связи»5, т. е. в социальном мире нет ничего такого, что безусловно заслуживало бы названия национального.

Слово «нация» латинского происхождения и не имеет перевода на русский язык. Обычно его понимают как «народ», хотя во всех европейских языках это разные понятия. Народ для нас нечто более привычное, чем нация, и, говоря о проблемах нашей истории, мы предпочитаем пользоваться именно данным термином – власть и народ, интеллигенция и народ. Россия – многонациональная страна, но населяют ее разные народы, среди которых рус-

312

ские – такой же народ, пусть количественно преобладающий, как и все остальные. Пытаясь как-то обозначить общность всего населения России, мы также пользуемся словом «народ»: в советские времена говорили о советском народе, в наши – о российском. Но народ и нация с научной точки зрения – совершенно разные формы исторической общности, различающиеся между собой и по времени своего происхождения, и по способу существования. Без учета этого различия нельзя понять и специфику национальной культуры в отличие от тех, которые ею не являются – той же народной или массовой.

На необходимость различения этих понятий обратил внимание уже В.Г. Белинский в статьях, посвященных Петру Великому. Его размышления на эту тему представляют определенный интерес и для нашего времени. «В русском языке, – писал он, – находятся в обороте два слова, выражающие одинаковое значение: одно коренное русское – народность, другое латинское, взятое нами из французского – национальность»6. Но между этими словами, как считает Белинский, при всем их сходстве существует и большое различие. «Народность» относится к «национальности», как вид к роду: в каждой нации есть народ, но не всякий народ есть нация. Под народом следует понимать низший слой общества, к которому во времена Белинского и много позже относили в основном крестьян, под нацией – «совокупность всех сословий государства», включая и высшие (образованные) слои, которым доступно понимание того, что пока не могут понять простые люди, простолюдины. «Песня Кирши Данилова есть произведение народное; стихотворение Пушкина есть произведение национальное: первая доступна и высшим (образованнейшим) классам общества и не доступна разумению народа, в тесном и собственном значении этого слова»7. Нация, по мнению Белинского, возникла в России со времен Петра, когда народ отделился от бар и солдат, перестал понимать их, т. е. тех, кто был выше его, хотя высшие по-прежнему понимали низших.

Дело, однако, не только в уровне образованности и понимания. «Сущность всякой национальности состоит в ее субстанции», которая есть «непреходящее и вечное в духе

313

народа, которое, само не изменяясь, выдерживает все изменения, целостно и невредимо проходит чрез все фазисы исторического развития»8. У каждого великого народа своя субстанция, свое вечное и неизменное, которое затем находит свое выражение в подвижности, изменчивости национального, имеющего не только прошлое и настоящее, но и будущее. В этом смысле любой народ есть уже и нация, но только в возможности, в потенции, а не в действительности. В объяснении нации Белинский, следовательно, опять апеллирует к «духу народа», к некоему заключенному в нем субстанциальному началу, выводя отсюда все особенности национальной жизни и культуры. А почему у одного народа одна субстанция, а у другого – другая, на этот вопрос, считает Белинский, невозможно ответить. Субстанциальный подход, по существу, не добавляет к понятию нации и национальной культуры ничего сверх того, что уже содержится в народной душе. По этой схеме, раскритикованной Питиримом Сорокиным, многие рассуждающие на тему национальной культуры, мыслят и сейчас, используя лишь более современные термины и понятия – «коллективное бессознательное», «архетипы» и пр.

Правильнее, видимо, считать национальную культуру понятием все же не субстанциальным, заключающим в себе некий метафизический или психологический субстрат, а функциональным, существующим лишь в системе определенных соотношений. Это означает, что каждая из них существует только в отношении к другим национальным культурам. Не будь их, не было бы и ее. Каждая национальная культура обладает столькими отличительными признаками, сколько есть других культур, с которыми она себя соотносит. Русская культура по отношению, например, к немецкой обладает одним набором признаков, по отношению к французской – другим, и т. д. Границы каждой национальной культуры определяются общим числом этих соотношений. Национальные культуры отличаются друг от друга лишь в отношении того, чем они вместе обладают. Особенное здесь неотделимо от общего, различие от единства. Они осознают себя, следовательно, не в единственном, а только во множественном числе. Са-

314

мо это понятие обретает смысл лишь в результате осознания такого множества; не будь его, каждая культура считала бы себя единственной, выводимой из самой себя, обладающей только ей присущей субстанцией. Но в таком случае утрачивалась бы граница между народной и национальной культурами.

Народы древности (греки, например), считая культурными только себя, называя других варварами, не имели никакого понятия о национальной культуре. Средневековая Европа, мыслившая себя одной христианской нацией, культурно превосходящей все остальные, также не знала этого понятия. Культура, считающая себя единственной, естественно, не осознает себя национальной. Для этого надо признать существование других культур, соотнести себя с ними. Культура, существующая в отношении только к себе, является народной, в соотношении с другими культурами – национальной. Различие между ними не просто формальное и методологическое, означающее разные способы рассмотрения одной и той же культуры, но содержательное, связанное с появлением нового культурного качества и свойства. Что это за качество? Ответить на этот вопрос, замыкаясь в границах этнографического исследования, невозможно. Нация и, следовательно, национальная культура, повторим вслед за Федотовым, не этнографическая категория.

Возникновению национальных культур препятствовало, конечно, не отсутствие соответствующего понятия, а особый тип культурного развития, господствовавший в истории на протяжении длительного периода времени. И тогда культуры существовали во множественном числе, но мыслили себя в отношении не друг к другу, а только к самим себе. К ним обычно относят все дописьменные культуры, которые мы суммарно обозначили (во второй главе) как этнические (или народные). Каждая из них существовала в состоянии изоляционизма, резкого противопоставления своего чужому (только «свое» считалось нормой и ценностью), обостренного чувства вражды и неприязни ко всему, что выходило за ее пределы. Именно эти культуры обладают свойством «субстанциальности» – наличием определенного и постоянно воспроизводимого «субстрата»,

315

причем во многом природного происхождения. В них люди связаны между собой «кровью и почвой», т. е. единством происхождения (кровным родством) и места проживания. Обладая пространственным разнообразием, они отличаются исключительным постоянством, невосприимчивостью к любым инновациям, устойчивостью и неизменностью образующих ее элементов, что свидетельствует о медленно происходящих изменениях в этот период, практически не фиксируемых на протяжении жизни одного поколения. Как уже отмечалось во второй главе, будучи непосредственно групповой, коллективной формой идентичности людей, лишенной индивидуального начала, они не обладают главным свойством национальной культуры – способностью соотносить, сопоставлять, соизмерять себя с другими культурами, жить с сознанием своей сопричастности с ними. Этнические культуры позволяют каждому народу оставаться самим собой, но мало способствуют его совместной жизни с другими народами. Когда такая жизнь станет исторической необходимостью, наступит время национальных культур.

Переход к ним явился следствием прорыва человеком узкого горизонта своего обособленного этнического существования, имевшего характер настоящей революции. Таким прорывом стало возникновение древних цивилизаций, повлекшее за собой изобретение письменности. Сама по себе письменность еще недостаточна для появления национальных культур, но именно в русле письменной традиции впоследствии возникнут культуры, которые получат это название. Национальная культура – это в первую очередь литературный письменный язык (устный язык доступен и этносу), хотя сама нация создается не только языком, но и определенными преобразованиями в государ- ственно-правовой сфере. Нация существует в границах национального государства, а выражает себя в письменном слове, образующем фундамент ее национальной культуры.

Уже сама по себе письменность способна объединять людей, живущих на больших пространствах и не связанных между собой узами прямого родства. Первоначальной формой такого объединения была не нация, а цивилизация (или империя). Многие народы Востока, создавшие вели-

316

кие цивилизации, долгое время идентифицировали себя не по национальному, а по религиозному признаку (мусульмане, буддисты, конфуцианцы) или по признаку своего вхождения в ту или иную империю. О нациях на Востоке заговорили после того, как они уже сложились в Европе. Нации формируются внутри уже сложившейся цивилизации, и первой такой цивилизацией, давшей начало этому процессу, стала европейская. Так, еще средневековая католическая Европа, читавшая и писавшая преимущественно по-латыни, осознавала себя одной христианской нацией под водительством Римской Церкви. Стремление европейских государств обрести независимость от Римской Церкви, приведшее в конечном счете к образованию первых национальных государств – так называемых государств-наций, заставило признать в качестве официального государственного языка тот, на котором говорил народ, родной для него (народный) язык. Это потребовало создания собственного литературного языка, собственной письменности, с появления которой и начинают складываться национальные культуры. Начало этому процессу было положено переводом Библии и других священных текстов с латыни на языки европейских народов.

Среди признаков, отличающих одну нацию от другой, Э. Хобсбаум выделяет «существование давно и прочно утвердившейся культурной элиты, обладающей письменным национальным языком – литературным и административным»9. Обладание им не вело, однако, к обрыву связи этих элит с общей для них системой ценностей, истоком для которой послужили античный рационализм и христианство. Верность этим ценностям объединяла между собой всю образованную Европу, а в случае с христианством – и ее народы. Возникшие на исходе Средневековья национальные культуры представляли собой своеобразный сплав, синтез этнокультурного наследия каждого народа с традициями и понятиями общеевропейской цивилизации.

Без синтеза общего и особенного нет никакой национальной культуры. Общее и есть то новое качество, которое она привносит в народную культуру. Но чтобы воспринять это общее, необходимо выйти за рамки группового (этнического) сознания, преодолеть свое отождествление с

317

ним, что возможно лишь на уровне индивидуального самосознания. Национальная культура предполагает высвобождение в каждом человеке индивидуального начала, его дистанцирование от своей этнической (групповой) идентичности, его самоидентификацию не только с собственным народом, но и с более универсальными смыслами и значениями, на которых зиждется вся европейская цивилизация.

Вкультуре существование человеческой индивидуальности неотделимо от владения письменным словом. Не черты характера, не власть и богатство делают человека индивидуальностью, а именно способность общаться и понимать друг друга на языке письменной речи. Уже умение читать и писать требует от человека индивидуальных усилий. Письменное слово, как правило, обращено к каждому. Оно и стало главным средством общения людей в качестве не просто народа, живущего в стихии устного языка,

анации. Безграмотные люди нации не образуют. Конечно, в качестве граждан они также могут считаться представителями той или иной нации, но, будучи безграмотными, не способны сами участвовать в ее жизни. В отличие от монологичности этнических культур, которые слышат только себя, национальные культуры диалогичны по своей природе, наделены даром общения внутри себя и за своими пределами и, следовательно, выводят человека за рамки его групповой обособленности и изолированности. Они как бы шире себя, никогда не замыкаются в собственных границах, являя собой пример открытых систем.

Вкаждой нации есть то, что Владимир Соловьев называл «сверхнациональным единством». «Смысл существования нации, – писал он, – лежит не в них самих, но в человечестве», которое есть не абстрактное единство, но при всем своем несовершенстве «реально существует на земле», «движется к совершенству… растет и расширяется вовне и развивается внутренне»10. Можно спорить с Соловьевым, как он понимал это единство, в чем видел его приоритеты, но без признания такого единства нельзя понять историческую необходимость появления и существования наций. Они возникают как бы в зазоре между особенным и всеобщим, локальным и универсальным, являя

318

собой сочетание того и другого. Становясь нацией, народ не просто растворяется, исчезает в наднациональном пространстве цивилизации, но включается в него с минимальными для себя потерями и издержками, сохраняя при этом свою особенность и самобытность. В этом смысле нация не конечный пункт истории, не последняя вершина

вразвитии каждого народа, а лишь промежуточный пункт

вего движении к общечеловеческой интеграции.

Сэтой точки зрения национализм (как идеология и политика) не просто желание народа привести свои государственные границы в соответствие с культурными (так вслед за Г.П. Федотовым определяет его и Э. Геллнер), но и отрицание им своей общности с другими народами. Культура мыслится здесь исключительно как граница, отделяющая один народ от другого, без признания их цивилизационного родства. Но тогда непонятно, чем нация отличается от этноса, в чем смысл ее появления на свет. В крайних формах национализма (как, например, фашизм) национальное полностью редуцируется к государству, построенному по этническому принципу, по принципу «чистоты расы или крови». Национализм не отрицает государства, даже высоко ценит его, но видит в нем лишь орган объединения и власти людей одной крови и одного происхождения. Любой демократии он предпочитает этнократию, выражая свои требования в лозунгах типа «Франция для французов», «Россия для русских» и пр.

Есть и иная версия современного национализма – либеральная. Некоторые либеральные идеологи пытаются усмотреть истоки национализма в современном – высокоиндустриальном – обществе, когда на смену государству в качестве главной социальной скрепы общества приходит национальная культура. По словам Э. Геллнера, «век перехода к индустриализму неизбежно становится веком национализма…»11. В таком обществе «культура – больше не просто украшение, утверждение и узаконивание социального порядка, который поддерживается и более жесткими, насильственными мерами. Культура теперь – это необходимая общая среда. Источник жизненной силы или, скорее, минимальная общая атмосфера, только внутри которой члены общества могут дышать, жить и творить. Для

319

данного общества это должна быть атмосфера, в которой все его члены могут дышать, говорить и творить; значит, это должна быть единая культура. Более того, теперь это должна быть великая или высокая (обладающая своей письменностью, основанная на образовании) культура, а не разобщенные, ограниченные, бесписьменные малые культуры или традиции»12. Все так, но почему эта культура – национальная? А потому, говорит Геллнер, что она основывается не на чувстве этнической общности или сословной принадлежности, а на необходимости выполнения гражданами стандартизированных социальных и профессиональных ролей, требующей и единой (гомогенной) культуры, свободной от местных различий, базирующейся на столь же стандартизированном литературном языке. В индустриальном обществе все его члены «должны быть способны общаться с помощью письменных, безличных, свободных от контекста, ни к кому не обращенных типовых посланий. Поэтому средством этого общения должен быть единый, общий для всех, стандартизированный устный и письменный язык»13.

В таком изображении национальная культура более смахивает на предельно рационализированный язык научной и технической информации, менее всего обладающий качеством национального языка. Не считать же национальным языком математику и логику. Язык Пушкина, Тургенева, Толстого и Достоевского – не язык индустриального общества, но именно в нем сложились нормы общерусского литературного языка, а значит, и языка русской национальной культуры. Геллнер прав: в национальной культуре все говорят, пишут и читают на одном языке, но ведь говорят разное

ипо-разному – в этом и состоит главный признак национальной культуры. Единство в языке, но различие в образе мыслей – вот что в первую очередь характеризует эту культуру. Приобщение к ней превращает человека не в носителя безличной роли, а в индивида, сознающего свою национальную

иличную индивидуальность, что предполагает признание им такого же права за другими людьми и, значит, и признание того, что их что-то объединяет. Национальная культура в отличие от этнической приучает ценить чужую культуру в качестве равной себе, понимать ее, вступать с ней в контакт.

320