Идея культуры. Очерки по философии культуры

бытия только с экономической сферой жизни характерно лишь для капиталистического общества, есть, если угодно, чисто буржуазный взгляд на общество (который поче- му-то приписывается Марксу) и никак не распространяется ни на предшествующую, ни на последующую историю. Как руки и голова суть органы единого природного человеческого организма (хотя в процессе истории работа руками и головой, физический и умственный труд могут разойтись между собой, стать уделом разных групп людей), так бытие человека как общественного существа столь же материально, сколь и духовно, столь же деятельно, сколь и сознательно. Считать, что, пока люди живут как общественные существа, они не мыслят, а когда мыслят, то не живут, вряд ли правильно. Справедливость этого тезиса подтверждается, однако, не каким-то конкретным этапом истории, на котором общественное бытие и общественное сознание могут не только отделиться друг от друга, но и противостоять друг другу, а всей историей в целом. Именно в истории, понимаемой как практика, вопрос об отношении сознания к бытию получает свое решение.

Основу исторической реальности, ее субстанцию Маркс ищет, таким образом, в практике, понимая под ней всю (а не только экономическую) человеческую деятельность, взятую «в форме действительности». Мир, в котором живет человек, не природен (как у предшествующих материалистов) и не духовен (как у Гегеля), а практичен, т. е. одновременно чувственно предметен и творчески изменчив. Материализм Маркса можно назвать поэтому практическим материализмом (он так и называл его): в отличие от созерцательного материализма действительность существует для него не «в форме объекта», или «в форме созерцания», а как «человеческая чувственная деятельность, практика, или субъективно». Если старый материализм выводил человека за пределы действительного мира, ставил его в положение внешнего наблюдателя, то практический материализм помещает человека в центр мира (в качестве его демиурга, творца), превращая тем самым последний в «неорганическое тело человека».

Не материя или дух, а практика является для Маркса основополагающей исторической категорией. Он вообще

151

предпочитал пользоваться понятиями не «материя» и «дух», а «материальное» и «духовное». В грамматическом смысле они не существительные, а прилагательные, в философском не субстанция, а атрибуты, т. е. коренные свойства, стороны целостной человеческой практики, первоначально совершенно неотличимые друг от друга и лишь в ходе истории (в результате общественного разделения труда) разошедшиеся между собой. Мир с этой точки зрения материален и духовен в силу своей практичности, т. е. созданности, произведенности человеком. Вопрос о соотношении бытия и сознания, материального и духовного, считающийся в философии основным, может быть решен, согласно Марксу, также практически – не посредством теоретического доказательства превосходства материи над духом (так его решали французские материалисты), а в результате упразднения общественного разделения труда, на материальный и духовный. Измените характер труда, и вопрос, так долго мучивший философов, решится сам собой – вот ответ Маркса.

Но как понимать саму практику? В толковании Маркса она синоним не любой деятельности и вызываемого ею изменения в мире. Изменяя мир, человек одновременно изменяет себя, всю сумму своих отношений с другими людьми. Совпадение изменения обстоятельств с изменением самого человека Маркс и называл практикой, даже революционной практикой, понимая под последней не политический акт захвата власти, а имманентный самой действительности способ ее исторического существования. В ходе практической деятельности изменяется не только объект, но и субъект деятельности, т. е. сам действующий человек. В практике и следует искать ответ на вопрос о том, что такое история. В любом случае она есть история не вещей или идей, а самих людей, история их развития и самопроизводства.

Но в каком смысле люди вообще могут развиваться, становиться другими? Речь идет, очевидно, об изменении не их физической и даже психической природы (последнее относится, скорее, к истории природы), а какой-то другой. Как природные существа мы, видимо, мало чем отличаемся от людей прошлых эпох. Однако без развития человека нет и его истории. В чем же состоит это развитие?

152

Здесь мы подходим к тому, что Маркс считал главным своим открытием. Люди изменяются по мере того, как изменяется их отношение друг к другу, т. е. прежде всего как общественные существа. Животные по истечении многих лет остаются теми, кем были в самом начале (в худшем случае они вымирают), человек же, сохраняя свой физический и психический облик в более или менее неизменном виде, преобразует прежде всего форму своего общественного бытия, тип общества, в котором живет. В процессе труда он создает не просто полезные для себя вещи – продукты питания, одежду, жилище, орудия труда и пр. (об этом знали задолго до Маркса, и здесь нет никакого открытия), но и свои отношения друг с другом, следовательно, себя как общественное существо. Маркс открыл тем самым общественную природу труда (или общественный труд), заключающуюся в его способности производить не только вещи, но в форме вещей отношения между людьми. Как и какие отношения он производит, напрямую зависит от уровня развития производительных сил труда, включающих в себя различного рода орудия и средства производства.

В отличие от животных человек способен создавать не только то, в чем нуждается он сам или его прямое потомство, но и в чем нуждаются другие, с кем он не связан ни кровной общностью, ни территориальной близостью. Тем самым он способен трудиться в силу своей не только органической, но и общественной потребности, существующей для него в виде не бессознательного влечения или инстинкта, но и осознанной цели. Производя для других, он производит вместе с тем свои отношения с другими, хотя последнее обстоятельство остается для него часто скрытым и непроясненным. Самим индивидам эти отношения могут представляться не зависящими от них, складывающимися за их спинами, над чем они совершенно не властны. Для большинства людей они предстают как внешняя необходимость, как чуждая и часто враждебная им сила. Здесь возникает важная для Маркса тема отчуждения труда, которая вместе с темой практики образует основу его воззрения на исторический мир.

Почему человек, творя историю, чаще всего оказывается в ней не властелином своей судьбы, а ничтожно малой

153

величиной, полностью зависимой от господствующих над ним сил и отношений? Почему люди в большинстве своем не чувствуют себя хозяевами мира, который сами же и создали? Потому, отвечает Маркс, что созданное ими принадлежит не им, а кому-то другому, следовательно, отчуждено от них. Если практика утверждает центральную роль человека в мире, ставит его в положение творца и господина этого мира, то отчуждение делает его существом, во всех отношениях подневольным и угнетенным, усматривающим в мире постоянную угрозу своему существованию и свободе. Практика и отчуждение – это как жизнь и смерть, как то, что не имеет границ в своем самоосуществлении, и то, что ограничивает человека вплоть до его полного выключения из общественной жизни. Последняя предстает для него в мифологизированной, обожествленной или просто социально отчужденной форме государства, омертвленного капитала, идеологии и пр. Как же преодолеть существующее в обществе отчуждение труда, придать последнему подлинно практический характер? Ответом на этот вопрос и является историческая теория Маркса, которая в отличие от гегелевской феноменологии духа могла бы быть названа феноменологией труда.

Если практика в понимании Маркса равнозначна жизни человека в истории, то отчуждение есть предельно общее выражение его жизни в обществе, и прежде всего в том, которое Маркс считал современным для себя, – капиталистическом. Оппозиция практики и отчуждения находит свое выражение в оппозиции истории (как результата практической деятельности людей) и общества (как социальной формы их отчуждения от этого результата). Данная оппозиция заключает в себе основное противоречие всей предшествующей истории, а свою наиболее острую форму проявления обретает на ее капиталистической фазе.

В этом смысле Маркс – критик не только капиталистического, но любого общества, коль скоро оно стремится задержать на себе ход истории, становится преградой, своеобразной плотиной на ее пути, стремится прекратить бег времени. Мы никогда не понимали этого центрального мотива его теории. Сознание невозможности освободиться от истории, свести последнюю к какой-то окончательной и

154

заключительной фазе – главное в ней (хотя Маркса и обвиняют в прямо противоположном). Маркс вообще не ставил перед собой задачу нарисовать картину будущего общества. Коммунизм для него не общество будущего, а происходящее уже в настоящем реальное историческое движение. Важно только понять логику и направление этого движения. Реальность коммунизма тождественна для Маркса реальности истории в ее бесконечности, а не какого-то особого (и тем более закрытого, как утверждают критики Маркса) общества, которое когда-то будет построено на радость всем.

Коммунизм в таком понимании – не конец, а только начало подлинной истории людей. Интересующий Маркса вопрос – это вопрос о том, как жить в истории, в историческом времени, а не просто в том или ином социально организованном пространстве. В истории человек связан не только с настоящим, но с прошлым и будущим, т. е. с предшественниками и потомками, и такая связь выводит формы его общения за пределы чисто природных отношений. Способность человека общаться с себе подобными не только в пространстве, но и во времени, что, собственно, и означает жить в истории, в наибольшей степени отличает его от животных. Если в прошлом он находит предпосылку своей жизни, то в будущем ту цель, ради которой живет. Опираясь на достигнутые результаты и ставя перед собой определенные цели, он и оказывается в истории, которая, по определению Маркса, есть не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека, не имеющая никаких предварительных условий, кроме предшествующего развития. Жизнь во времени не стоит на месте, находится в процессе непрерывного преобразования и изменения. Невозможно жить в истории в состоянии неподвижности, застоя, оставаясь в кругу одних и тех же привычек, связей и представлений. Не совершенное общество с совершенными людьми должно прийти на смену истории, а история должна наконец покончить со всяким общественным застоем, с любыми попытками придать жизни людей раз и навсегда установленный порядок.

«Решение загадки истории», названное Марксом коммунизмом, и заключено в таком общественном состоянии,

155

вкотором история не останавливается в своем движении, а как бы свободно течет в нужном ей направлении. Во все предшествующие эпохи общество, условно говоря, было пожирателем времени: каждое из них пыталось остановить, задержать его на себе, считало себя последним в истории. Нужны были огромные человеческие усилия, вплоть до революционных, чтобы прорваться из одного общества в другое. Но может ли общество быть для истории не наглухо перегораживающей ее плотиной, а открытым шлюзом, позволяющим людям жить исторической жизнью, а не за ее пределами? Можно ли примирить общество с историей, сделать его открытым к историческим инновациям и преобразованиям? В современной терминологии такое общество можно было бы назвать исторически глобальным, соединяющим людей в границах не только существующего мира, но и всей человеческой истории.

Коммунизм, как он мыслится Марксом, и есть общество, тождественное истории, – не идеально сконструированная социальная система, в которой все спланировано и выстроено раз и навсегда, а непрерывно и сознательно осуществляемый процесс производства людьми своих отношений друг с другом, самой формы своего общения. В таком обществе люди вступают в общение не по принуждению и внешней необходимости, а в соответствии со своими потребностями и личными склонностями. Содержание и формы этого общения определяются исключительно ими самими – их интересами, способностями, знаниями, умениями, тем, чем они реально владеют в плане культуры. Не имущественное положение или социальная принадлежность является здесь решающим фактором включения

вобщественную связь, а природная одаренность и личная культура. Жизнь человека в истории тем и отличается от его жизни в социуме, что в последнем случае она регламентируется внешней и независимой от него системой отношений, а в первом – требует от него быть «свободной индивидуальностью», неповторимой личностью. В истории вообще сохраняется лишь то, что несет на себе печать самобытного и уникального.

Условием, способом перехода от отчуждения к практике, от социально замкнутого пространства «гражданского

156

(буржуазного, по Марксу) общества» к исторически открытому пространству «человеческого (или коммунистического) общества» и служит культура. Культура здесь – как бы мост, соединяющий людей с прошлым и будущим, зримое воплощение их исторической связи, их жизни во времени. Она одновременно и то, что каждое новое поколение получает в наследство от предшествующих поколений, и то, что оно оставляет своим потомкам. Жить исторической жизнью и означает жить в культуре. Понимание истории Марксом по сути своей культуроцентрично, т. е. усматривает в культуре наиболее глубинное содержание исторического процесса. Как нет культуры вне истории, так нет истории вне культуры, во всяком случае человеческой истории. Культура – историческая категория в той же мере, в какой история – категория культурная. В своем понимании истории как прежде всего истории культуры, трактуемой, однако, не натуралистически или идеалистически, а историко-материалистически, Маркс, несомненно, продолжает традицию истолкования культуры в духе классического гуманизма и историзма.

Будучи, однако, практическим материалистом в понимании истории культуры, Маркс отличает ее от религиозной, политической, экономической и любой другой истории. История культуры не исчерпывается, по Марксу, ни идеалистической «историей религий и государств», ни экономической историей (историей товара, денег и капитала), в чем некоторые ошибочно усматривают суть его материалистического воззрения. Товарное производство, государство, религия, идеология – лишь отчужденные (или превращенные) формы культурного (собственно человеческого) развития. В своей совокупности они скорее образуют историю цивилизации (или общества), чем историю культуры. Какой же последняя видится Марксу, что он, собственно, понимает под культурой? Ответом на этот вопрос может служить осуществленный Марксом анализ человеческого труда – то, что выше было названо марксистской феноменологией труда.

Культура, как уже было ясно классике, представляет собой объект особой сложности, судить о котором нельзя по аналогии с любым природным объектом. Культура –

157

неприродный объект, отличающийся от натурально существующих вещей. Не о том речь, что культура вообще исключает из себя природу, но и включая ее в себя в материально или духовно преобразованном виде, она не может уподобиться ей. Неприродность культуры – очевидный и наиболее часто используемый при ее характеристике признак.

Главной особенностью неприродных объектов является то, что у них, по выражению Маркса, «нет ни грана вещества», т. е. они не могут быть сведены к своим эмпирически фиксируемым вещественным проявлениям. Их нельзя созерцать в акте внешнего наблюдения, подобно тому как мы созерцаем природные тела с их физическими, химическими и прочими свойствами. В то же время они предстают перед нами в виде определенных предметных образований, которые в практической жизни мы легко отличаем от предметов природы. Нашего житейского опыта вполне хватает на то, чтобы не смешивать искусственные создания человека с естественными плодами природы. Однако такого опыта явно недостаточно для теоретического обоснования различия между ними.

То, что свойственно созданиям человека, не может быть объяснено свойствами того природного материала, из которого они изготовлены. Последний служит лишь внешней «упаковкой» заключенного в них содержания, их овеществленной формой существования. Сложность анализа неприродного объекта в том и состоит, что его нельзя воспринять вне его чувственно-предметной оболочки и в то же время нельзя свести к ней. Данная сложность и породила впоследствии весь комплекс проблем, касающихся специфики гуманитарного познания в отличие от естественнонаучного.

Примером историко-материалистического анализа неприродного объекта может служить осуществленный Марксом в «Капитале» анализ товара. Хотя целью этого анализа было раскрытие природы такой важнейшей экономической категории, как стоимость, он заключал в себе и объяснение такого неприродного свойства объекта, как культурная ценность (причем задолго до неокантианской постановки того же вопроса). Как и стоимость, ценность

158

характеризует предмет со стороны его не вещественного, а человеческого содержания, хотя, конечно, особым образом. Однако в том и другом случаях сохраняется задача объяснения неприродных свойств предмета средствами теоретического знания.

«На первый взгляд, – пишет Маркс, – товар кажется очень простой и тривиальной вещью. Его анализ показывает, что это – вещь полная причуд, метафизических тонкостей и теологических ухищрений»3. Такая характеристика товара полностью применима и к вещам, которые мы относим к предметам культуры. Разве они менее причудливы, чем товар? И разве нельзя о них сказать то же, что Маркс говорит, например, о столе, ставшем товаром: «Но как только он делается товаром, он превращается в чувственно-сверхчувственную вещь»4? Как же Маркс преодолевает «мистический», «загадочный», «таинственный» характер товарной формы?

«Товар, – пишет он, – есть прежде всего внешний предмет, вещь, которая, благодаря ее свойствам, удовлетворяет какие-либо человеческие потребности»5. Полезность вещи, обусловленная ее природными свойствами, делает ее потребительной стоимостью. «Потребительные стоимости образуют вещественное содержание богатства, какова бы ни была его общественная форма»6. Хотя потребительные стоимости также создаются трудом, сами по себе они не делают вещь товаром. «Как потребительная стоимость он (товар. – В.М.) не заключает в себе ничего загадочного, будем ли мы его рассматривать с той точки зрения, что он своими свойствами удовлетворяет человеческие потребности, или с той точки зрения, что он приобретает эти свойства как продукт человеческого труда. Само собой понятно, что человек своей деятельностью изменяет формы веществ природы в полезном для него направлении. Формы дерева изменяются, например, когда из него делают стол. И тем не менее стол остается деревом – обыденной, чувственно воспринимаемой вещью»7.

Продукт труда обретает форму товара в силу своей не потребительной, а меновой стоимости, т. е. своей способности обмениваться на другой продукт в определенной пропорции. Откуда берется эта способность, что ее порож-

159

дает? Ведь она не выводится из природных свойств продукта труда. Равно как и культурную ценность этого продукта нельзя объяснить его природными свойствами. Здесь и возникает методологически сложная проблема анализа объекта, в котором обнаружилось нечто такое, что никак не укладывается в рамки его натурально-вещест- венного существования, является его не природным, а общественным свойством.

Выражая определенную количественную пропорцию, в которой одна потребительная стоимость обменивается на другую, меновая стоимость содержит в себе нечто общее, что присуще всем продуктам труда безотносительно к их натуральной, конкретной форме. «Этим общим не могут быть геометрические, физические, химические или ка- кие-либо иные природные свойства товаров. Их телесные свойства принимаются во внимание вообще лишь постольку... поскольку они делают товары потребительными стоимостями. Очевидно, с другой стороны, что меновое отношение товаров характеризуется как раз отвлечением от их потребительных стоимостей»8. Но если отвлечься от потребительной стоимости продукта труда, что в нем останется? Ведь «теперь это уже не стол, или дом, или пряжа, или какая-либо другая полезная вещь. Все чувственно воспринимаемые свойства погасли в нем»9 . От него ничего не осталось, кроме «одинаковой для всех призрачной предметности, простого сгустка лишенного различий человеческого труда, т. е. затраты человеческой рабочей силы безотносительно к форме этой затраты»10.

Проделанная Марксом операция с вещью, связанная с «отвлечением» от ее потребительной стоимости, с «погашением» ее чувственно воспринимаемых свойств, позволила ему преодолеть не только откровенный натурализм ранних физиократических теорий, отождествлявших стоимость с веществом природы, но и характерный для классической политической экономии товарный фетишизм, приписывающий вещам и отношениям между ними то, что свойственно только людям и их общественным отношениям. Но тем самым Маркс нашел противоядие и против натуралистической посылки всей просветительской философии с ее отождествлением природного и культур-

160