Весь мир — школа преобразованное образование

Глава 7

О

Невежество и недостаток образования закладывают фундамент греха, а имитация и привычка укрепляют его.

Мэри Астелл

Деспотизм обычая повсюду составляет препятствие к человеческому развитию…1

Джон Стюарт Милль

Нормально то, к чему привык.

Человеку свойственно отношение к обычаям и установленному ходу вещей как к предначертанному свыше и оттого неизбежному. Эта иллюзия закрепляет привычки и сложившиеся системы, даже когда уже очевидно, что они работают плохо. То же в полной мере относится к системе образования. Она так велика, что за ней ничего не разглядеть. Она так тесно связана с другими элементами нашей культуры, что мы не осмеливаемся представить себе мир без нее.

Если мы действительно хотим изменить содержание образования — привести преподавание, обучение и практику к общему знаменателю, надо сделать усилие и признать, что общепринятая сейчас классно-урочная модель на самом деле не предопределена.

1Перевод А. Неведомского. — Прим. ред.

Эта конструкция была создана человеком и развивалась по определенному пути; другие пути оставались при этом открытыми. Некоторые составные части системы, считающиеся неприкасаемыми, к примеру продолжительность урока или число лет, отведенных на начальное и среднее образование, в свое время были установлены произвольно, даже случайно. То, что представляется нам очевидным, когда-то считалось спорным и даже радикальным.

Нелегко изменить систему, которая за время своего долгого господства приобрела огромную инерцию. Не только потому, что обычаи и традиции подавляют воображение, но и потому, что система образования тесно связана с другими традициями

иобщественными институтами. Поэтому изменения в системе образования влекут за собой изменения в других сферах общественной жизни. Я твердо уверен, что такие перемены полезны в долгосрочной перспективе, но их ближайшие возможные последствия вызывают оторопь и страх.

Приведу пример, чтобы было ясно, о посягательстве какого масштаба идет речь. Задумайтесь о привычке принимать пищу три раза в день.

Существует ли биологический императив, согласно которому мы должны завтракать, обедать и ужинать, вместо того чтобы принимать пищу два, четыре или пять раз в день? Некоторые буддийские монахи едят один раз в день, в полдень. А еще бытует мнение, что для здоровья полезно регулярно голодать .

Почему мы так упорно держимся за завтрак, обед и ужин, при том что занимаемся физическим трудом не в пример меньше, чем наши предки, которые заложили эту традицию? Потому, что мы делали так всегда. Так же, как всегда посылали детей в строго определенные школы, где преподавание ведется определенным образом. Это привычка, навязанная культурой,

имы не подвергаем ее сомнению.

1Alternate-day fasting and chronic disease prevention: a review of human and animal trials // National Library of Medicine. https://pubmed.ncbi.nlm.nih. gov/17616757.

Человек — общественное создание; тесное переплетение жизней многих людей создает матрицу человеческой деятельности, неотъемлемой частью которой стало обыкновение принимать пищу три раза в день. В рабочем дне заложен часовой перерыв на обед. Местная экономика зависит от ресторанов,

вкоторых подают обеды и ужины, нанимают для этого штат сотрудников, собирают налог с продаж. Совместные трапезы

вустановленное время сплачивают семьи.

Именно поэтому будет невероятно трудно изменить культуру завтрака, обеда и ужина. Попытка повлечет за собой последствия сейсмической мощи, которые скажутся на ритме всего работающего человечества. Целые отрасли будут вынуждены приспосабливаться. Придется изменить даже сетку телевизионного вещания.

То же относится и к образованию.

Все виды хозяйственной деятельности и наши самые массовые профессии зависят от устойчивости существующей системы. Некоторые социальные институты, например гигантские издательства и компании, занятые в индустрии экзаменационных тестов, зависят от этой системы. Определенный метод преподавания подразумевает определенные цели и определенные тесты. Тесты, в свою очередь, влияют на трудоустройство и служебный рост. Человеческая натура неизменна: тот, кто процветает внутри системы, служит ей опорой. Люди, пользующиеся влиянием, предпочитают сохранять существующее положение вещей. Традиции обучения самовоспроизводятся, и их чрезвычайно трудно менять, поскольку они тесно связаны с другими гранями нашей культуры.

Трудно, но не невозможно. Чтобы осуществить такие изменения, нужен свежий взгляд на основы образования, при котором ничто не принимается как должное; перспектива изменений зиждется на простых, но имеющих первостепенное значение вопросах о том, что работает, что не работает и почему. Чтобы получить такую перспективу, полезно взглянуть на самые истоки традиционной для Запада школьной модели, сдуть с нее пыль

ивспомнить, как же эта система возникла. Также полезно —

ипоучительно — признать, что в полемике об образовании нет новых аргументов и неравнодушные люди, исполненные благих намерений, вели эти споры с самых давних времен.

* * *

Основы стандартной школьной модели на удивление прочны

иоднообразны: пойти в школу в семь или восемь часов утра; отсидеть урок длительностью от сорока до шестидесяти минут, когда учитель в основном говорит, а ученики в основном слушают; урвать время для обеда и физических упражнений; вернуться домой и выполнить домашнее задание. В стандартном учебном плане огромные и прекрасные миры человеческой мысли искусственно разорваны на компактные и обозримые куски, называемые предметами. Из концепций, вытекающих друг из друга, как течения в океане, сооружают запруды разделов. За успеваемостью студентов следят так, как описывал Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир», напрочь игнорируя чудесное многообразие и обертоны, отличающие человеческий разум, воображение и талант.

Такова базовая модель, она схематична и проста, она маскирует или вовсе отрицает бесконечную сложность процесса обучения. При всех своих недостатках эта модель обладает одним огромным преимуществом: она уже работает. Она на месте. У нее контракт пожизненного найма. И, скорее всего, здесь она и останется.

Однако даже поверхностный взгляд на историю образования говорит о том, что господство классно-урочной модели не неизбежно и не предопределено. Подобно другим общественным системам, образование — человеческое изобретение, незавершенная разработка. В разные периоды оно отражало политические, экономические и технологические реалии своего времени

ииспытывало тормозящую инерцию чьих-то интересов. Образование менялось, не всегда своевременно, часто с запозданием

лет на десять, то есть на поколение молодых людей, кому оно доставалось уже устаревшим и неспособным подготовить их

кпродуктивному и успешному будущему.

Ивот опять с запозданием пришло время образованию измениться. Если мы хотим ясно представлять, куда мы идем, было бы полезно понять, откуда мы пришли.

Начнем с начала, то есть с того, с чего начиналось обучение. Как грубо сформулировала это Эрин Мерфи в онлайн-журнале Уортонской школы бизнеса Beacon, самые ранние формы обучения носили характер «обезьяна видит, обезьяна делает». В доисторических сообществах охотников и собирателей родители обучали детей основным навыкам выживания, тренируя их самостоятельно и привнося по мере возможности в этот процесс элемент игры. Такая форма обучения не отличалась от того, как другие животные обучают своих детенышей. Львята, например, учатся охотиться, повторяя охотничьи позы и стратегии своих родителей и превращая это упражнение в игру. И в случае со львятами, и в случае с первобытными людьми ставки были высоки. Потомство, хорошо усвоившее урок, процветало и размножалось. Саванна не прощала ошибок: дети, не научившиеся бдительности,

жили недолго. Ошибиться значило погибнуть.

По мере развития языка (именно язык стал технологией, радикально изменившей и расширившей возможности обмена информацией) человеческое общество усложнялось до тех пор, пока наконец не появился спрос на специфические навыки и знания и одних родителей стало не хватать для обучения. Что породило в разное время и в разных формах систему ученичества. Она впервые в истории человечества вывела ответственность за обучение за рамки семьи; это вызвало дебаты о распределении ролей в обучении детей между родителями и образовательными учреждениями, не прекращающиеся по сей день. В отсутствие семейных связей система ученичества впервые определила иерархическое превосходство учителя-мастера над учеником-подмастерьем. Мастер учил и властвовал, подмастерье подчинялся и учился.

Но и тогда способ обучения был далек от пассивного впитывания, которое предполагает нынешняя школьная модель. Ученичество основывалось на активном обучении — учении через практику. Ученик наблюдал и повторял за мастером, это логическое продолжение обучения через подражание родителям.

Ученичество стало первой в истории версией профтехучилища. Можно было выучиться ремеслу, иногда даже постичь ка- кие-то науки. Привычнее представлять себе подмастерьев у кузнеца или у плотника, но именно эта школа послужила образцом для будущих богословов и механиков. Фактически современные диссертации всего лишь разновидность ученичества, когда ученик (соискатель ученой степени) обучается у профессора, проводя исследования под его руководством. Интерны в больнице — те же подмастерья.

В широком смысле система ученичества породила раскол, насчитывающий тысячи лет и существующий поныне. В одном лагере объединились те, кто свято верит, что образование должно прежде всего быть практичным, нацеленным на передачу навыков и знаний, которые понадобятся ученикам, чтобы зарабатывать на жизнь. В другом лагере сошлись те, кто считает образовательный процесс самоценным и облагораживающим.

Самыми известными последователями последней точки зрения были афиняне античной эпохи. Платон в диалоге «Горгий» приписывает Сократу, своему альтер эго, идеалу человека, следующее изречение: «Отказываясь от почестей, к которым устремляется мир, я желаю только знать правду» . Сколько высокомерия и гордыни в этом утверждении, какая это пощечина убогой практичности! Аристотель в первых строках своей «Метафизики» утверждает, что «все люди от природы стремятся к знанию». Он не говорит, что они стремятся к навыкам, пользующимся спросом на рынке. Или к дипломам и рекомендациям для соискания должности. Он имеет в виду процесс познания

1Перевод С. Маркиша. — Прим. ред.

ради знания. Он утверждает, что эта потребность определяет сущность человека, что несколько больше, чем обучение разным способам окрашивания шкур, резьбе по камню или врачеванию.

Платон и Аристотель понимали под образованием просто поиск истины. Это мировоззрение мне хотелось бы донести до студентов в своих видеоуроках. Но и с этой моделью классической греческой академии есть серьезные проблемы. Первая заключается в том, что эта модель слишком элитарна, в гораздо большей степени, чем самые элитарные современные средние школы. Молодые люди, которые могли позволить себе праздно проводить время в обсуждениях добра и истины, были олигархами. Их семьи владели рабами. Никому из них не было необходимости выращивать урожай для пропитания или ткать полотно, чтобы сшить одежду. Настоящую работу, даже интеллектуальную, они почитали ниже своего достоинства.

А с этим связана вторая проблема, чьи разрушительные последствия ощущаются до сих пор. Как только поиск истины сам по себе стал преподноситься как высшее благо, все просто полезное стали рассматривать как менее достойное. Профессиональное обучение, то самое, что помогает справиться с любой работой, воспринималось как вульгарное. Этот предрассудок распространялся и на предметы, богатые интеллектуальные содержанием, например финансы и статистику.

Разделение на чисто интеллектуальное и полезное профессиональное, доставшееся от классического наследия, было подхвачено европейскими университетами в эпоху Возрождения и далее передано по наследству ранним американским колледжам. Этот набор предубеждений не претерпел существенных изменений до XIX века. Университеты тогда служили своего рода интеллектуальным убежищем для тех, кому не было необходимости работать в традиционном смысле, — будущему духовенству, детям богатых родителей и тем, кто посвятил жизнь изящным искусствам (чаще под патронажем состоятельных семей). Карьера даже в таких интеллектуально емких областях

знания, как юриспруденция и медицина, изначально развивалась вне стен университетов через систему ученичества, первые программы высшего профессионального образования появились

вXVIII–XIX веках. В США высшее юридическое образование повсеместно признали только в конце XIX века, когда степень доктора права стала необходима для допуска к ведению дел в суде . Сама концепция университетского образования как необходимого условия профессиональной карьеры относительно нова, ей всего лишь около ста лет. А идея, что среднее образование необходимо каждому, чтобы стать полезным членом общества, насчитывает и того меньше — всего несколько десятилетий.

Хочу объяснить, почему я завел об этом разговор. Я не призываю отказаться от всеобщего среднего образования. Я предлагаю университетам и их озабоченным карьерой студентам разрешить глубоко укоренившееся противоречие, суть которого

втом, что, с одной стороны, общество считает, будто образование дает доступ к трудоустройству, а с другой — академическое сообщество сохраняет и питает предрассудки в отношении профессионального образования.

Очевидно, что наши университеты по сей день сражаются с древним ошибочным противопоставлением абстрактного практичному, мудрости — навыку. Неужели трудно создать школу,

вкоторой бы учили и мудрости, и навыку или, что еще лучше, мудрости посредством навыка? Сегодня это наша главная проблема, но и шанс тоже.

* * *

Вернемся к истории.

С точки зрения всеобщего доступа к образованию самой важной технологией со времен возникновения языка стал письменный текст. Он позволил знанию существовать и накапливаться

1Harno A. J. Legal Education in the United States: A Report Prepared for the Survey of the Legal Profession. San Francisco: Bancroft-Whitney, 1953. P. 86.

вне человеческого мозга. Информация могла храниться в неизменном виде, передаваться из поколения в поколение, нормироваться и распределяться без необходимости для ее носителя заучивать ее наизусть.

Письменность была колоссальным шагом вперед, но имела и неприятные последствия. Новые могущественные технологии, когда бы они ни появлялись, неизменно усиливали неравенство между имевшими к ним доступ и теми, кто этого доступа не имел. Ранние тексты, содержали ли их папирусные свитки

вДревнем Египте или пергаментные манускрипты католической церкви, обладали ценностью для тех, кому они были доступны и кто умел читать, но большинство не имело о них никакого представления. Таким образом, появление письменных источников не только не уничтожило элитарность и классовые различия, существовавшие задолго до них, но в какой-то момент усугубило их. Привилегированные слои общества получили доступ к большему количеству знаний, а значит, к большей власти.

Чтобы оценить высокую привилегию обладания книгой

вте дни, достаточно представить себе, как книги производили. Их переписывали от руки специальные люди с хорошим почерком. Задумайтесь, во что обойдется попросить самого образованного человека в вашем городе провести несколько лет, переписывая, допустим, Библию, и вы поймете, как дороги были ранние книги. Их цену можно сравнить, например, с ценой хорошего дома в наше время. Только немногие избранные могли к ним прикасаться, еще меньше было тех, кто способен был их прочесть.

Соткрытием техники ксилографии искусный мастер мог вырезать текст и изображение на деревянной доске, окунуть ее в чернила и сделать оттиск на бумаге. Это был прогресс, но книги все еще оставались дорогими. Процесс мог быть даже более трудоемким, чем простое переписывание, в зависимости от количества оттисков. В современном представлении стоимость труда, затраченного на производство одной книги, если

грубо учесть инфляцию за семь-восемь веков, может сравниться с себестоимостью роскошного автомобиля (а их в состоятельных семьях насчитывается по нескольку штук), с той разницей, что книги не были тогда повсеместно распространены.

В году в Страсбурге, городе, в котором тогда говорили по-немецки и который сейчас входит в состав Франции, произошло эпохальное событие. Кузнец Иоганн Гутенберг лет от роду решил, что сможет упростить процесс создания форм для оттисков. Вместо деревянных досок, на которых вырезались отдельные тексты, он использовал отлитые из металла литеры, или «типы», из которых набирался текст на одну страницу. Одни и те же литеры использовались для набора разных текстов. Чтобы вырезать текст одной страницы на деревянной доске, искусный мастер затрачивал много недель, а сейчас у печатника уходило всего несколько часов на то, чтобы передвинуть литеры на печатной форме, и потому в десятки, а то и в сотни раз сократились производственные затраты. Поскольку «типы» можно было использовать неоднократно, стало возможным усовершенствовать изображения букв — так возникли шрифты. Печатные формы были металлическими, обладали высокой износоустойчивостью, что ускоряло работу печатных станков. Великие произведения литературы стали доступными для многих (хотя первая и единственная книга, которую растиражировал Гутенберг, Библия Гутенберга, по-прежнему оставалась слишком дорогой). Постепенно печатать стали уже не только священные книги и великие литературные произведения, напечатанное начали распространять. И примерно через лет после изобретения печатного станка вышла первая газета. И не случайно это произошло в родном городе Гутенберга Страсбурге.

Чтобы меня не обвинили в европоцентризме, замечу, что заслугу в появлении подвижных литер Гутенбергу следовало бы разделить с китайцем, который изобрел их на несколько столетий раньше. Но Гутенберг первым использовал для литер материалы, которыми мы пользуемся по сей день. И его литеры