Весь мир — школа преобразованное образование

вопрос: каким будет его преподавательский состав? Почему бы не включить в него представителей бизнеса, ученых, художников, разработчиков и инженеров, которые станут работать со студентами? Самые полезные учителя в моей жизни не были профессиональными исследователями; они были учеными, инженерами, инвесторами, бизнесменами, кое-кто из них уже вышел на пенсию, кто-то активно трудился, но во всех жила потребность учить и наставлять.

Среди преподавателей традиционных университетов гордо значатся лауреаты Нобелевской премии (большинство из них мало общаются со студентами, если вообще это делают). А в нашем университете будут преподавать великие предприниматели, изобретатели и бизнесмены, которые послужат студентам советниками и наставниками. К ним можно добавить специалистов

втаких областях, как история, юриспруденция, литература или математика.

Акак насчет оценок и характеристик? Как работодатели и учебное заведение узнают, кто из студентов самый сильный, а кто слабее? Но ведь многие работодатели уже имели возможность непосредственно пообщаться с этими студентами во время практики и получили полное представление об их способностях, профессиональной этике и личных качествах. Даже те работодатели и заведующие аспирантурами, кто не общался со студентами напрямую, могут ознакомиться с их портфолио и, спросив разрешения, получить доступ к характеристикам и рекомендациям тех, кто с ними работал непосредственно. С таких позиций оценивают соискателя спустя пять лет после окончания вуза

внаше время: оценки и ученые степени отходят на второй план

всравнении с практическими достижениями. Вдобавок ко всему студенты могут выбирать, проходить ли им аттестацию, чтобы убедить кого-то или убедиться самим в глубине своих знаний

втой или иной области.

Скажется ли отсутствие среднего балла на оценке способностей студента? Не думаю. Примем средний балл выпускника

большинства элитарных университетов более , . Учтем, что– % студентов проходят полный курс обучения, и можем прийти к выводу, что основная трудность в получении диплома с приличным средним баллом приходится на невероятно сложный процесс поступления в университет, когда тебе всего семнадцать. Все остальное расплывается в тумане.

** *

Яне первый, кто пытается переосмыслить высшее образование. Один из основателей PayPal Питер Тиль красноречиво раскритиковал «пузырь колледжей» и, чтобы его проткнуть, основал стипендию своего имени — the Thiel Fellowship. Стипендиаты Тиля — это двадцать лучших студентов, каждому из которых

дают по $ для работы над амбициозными проектами

иидеями вне стен колледжа. Веб-сайт программы утверждает, что «наши мыслители, инвесторы, ученые и предприниматели помогут стипендиатам, осуществляя руководство, предоставляя контакты в деловых кругах, которые невозможно приобрести в студенческой аудитории». Больше всего в программе меня привлекает именно перемешивание всего и вся — это заставляет задуматься о том, что традиционный путь необязательно лучший для всех.

Вотличие от Тиля я не хочу расставаться с самой идеей колледжа. Мне кажется, что опыт пребывания в кампусе и возможность проведения исследований совместно с мотивированными

илюбознательными «братьями по разуму» может оказаться мощным стимулом. Очевидно и то, что для большинства студентов диплом колледжа в какой-то степени снижает риски и дает некоторую опору в жизни. Многие стипендиаты Тиля не добьются успеха в своих первых больших предприятиях. Но престиж самого звания «стипендиат Тиля» откроет в будущем

1Stanford University. Average grade awarded for academic year, 1917–1948 // Grade Inflation at American Colleges and Universities. https://www.gradeinflation.com/ Stanford.html.

Послесловие

К

Вот самый древний вопрос в истории образования: можно ли научить творчеству?

Никто еще не нашел на него ответа, я тоже на это не претендую. Не знаю, можно ли научить творчеству или привить гениальность, но знаю, что отбить охоту к творчеству определенно можно. И наша фабричная модель образования, кажется, специально для этого и сконструирована.

Практически все в нашей системе поощряет пассивность, конформизм и отбивает желание действовать необычно и думать нестандартно. В течение всего дня в школе ребенку приходится сидеть неподвижно, пока учитель говорит. Собранные в одновозрастные группы, дети лишены общества других детей, пусть более или менее развитых, но способных расширить их умственный горизонт и показать иные возможности. Они строгим маршем движутся по четкому, разбитому на части учебному плану с целью выполнить госзаказ и успешно сдать экзамены, а не усвоить материал.

На таком марше в озноб бросает от страха отстать, но хуже, что этот страх подрывает саму идею движения. Зачем учить то, о чем не спросят на экзамене? Зачем идти туда, куда уставший учитель не сможет последовать за тобой? Поэтому ответом

на инициативу часто служит хмурое недовольство, дающее понять, что задача общепринятого образования — к чему бы ни призывали политические лозунги — вовсе не в том, чтобы сделать вас лучше; она в том, чтобы минимизировать риски и исключить возможность полной деградации. При этом, однако, неизбежно уничтожается и возможность рывка вперед. Смирительная рубашка системы подходит лишь одному типу успевающего ученика — именно такие получают оценку А — тому, кто, выполняя то, что от него ждут, следует по пути наименьшего сопротивления. Нужна ли дисциплина ума, чтобы пройти по узкой тропке? Да, разумеется. А понадобятся ли для этого оригинальность и специфичность? Скорее всего, нет.

Вся наша жизнь поощряет размеренное движение по проторенным путям. Ради блага своих детей мы сглаживаем углы, предлагая им готовое меню, абсолютно иллюзорное с точки зрения представленных в нем опций. Это как телевизор с каналами: где тут реальный выбор, а где просто мусор? Принято считать, что спортом заниматься полезно. Но и мозг тоже надо тренировать, скажем, посещать шахматный кружок или что-то еще типа «клуба интеллектуалов», чтобы получить «правильную» характеристику. А еще не стоит забывать, что в жизни есть место искусству. Может, школьный театр? Или марширующий духовой оркестр?

Я не умаляю достоинств такого времяпрепровождения. Если ребенка привлекают шахматы, или игра на трубе, или сцена, — это прекрасно. Я критикую подход к образованию, неэффективный и при этом ставящий все под контроль, из-за него дети постоянно заняты, но занятия их не имеют отношения к их талантам и интересам. В результате у них не остается времени остановиться и подумать. В этом жестокая ирония: находясь все время под давлением и тратя уйму времени на все эти якобы развивающие занятия, они едва замечают, что их внутренняя жизнь — их уникальность, любознательность, креативность — в итоге деградирует.

Приведу пример, чтобы не быть голословным. В году председатель приемной комиссии одного элитарного университета поинтересовался у группы студентов, о чем они мечтают,

иполучил ответ: «А мы не мечтаем. За это не награждают» .

Вэтой связи давайте вернемся к Платону, чью цитату я использовал в качестве эпиграфа к этой книге: «Разного рода… предварительные познания… надо преподавать нашим стражам еще в детстве, не делая, однако, принудительной форму обучения… Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски… Поэтому, друг мой, питай своих детей науками не насильно, а играючи, чтобы ты лучше мог наблюдать природные наклонности каждого».

Обнаруживать и развивать врожденные способности ребенка — не в этом ли подлинная миссия образования? И что вообще подразумевается под расплывчатой формулировкой «врожденные способности»? По мне, так это относится к естественной смеси таланта и мироощущения, которая создает уникальность каждого ума и позволяет некоторым быть удивительно оригинальными. Оригинальность имеет отношение к интеллекту, разуму, но не ограничивается ими. Она хорошо соотносится с инакостью, а чаще со странностью. Оригинальность упряма, но ее можно разрушить. Вы не можете указывать ей, что делать, а если переборщите, пытаясь подстегнуть, то либо отпугнете ее, либо уничтожите.

Можно ли этому научиться? Честно сказать, сомневаюсь. И в то же время я уверен, что моя воображаемая школа ближайшего будущего способна плодить творчество. Для такой уверенности у меня есть все основания. Творчество будет, потому что ему дадут проявиться и найдут для него время.

Задумаемся о времени. Это только кажется, что с ним все просто. Обычный школьный день съедает примерно половину часов, свободных от сна, обычное домашнее задание отбирает

1What Do You Do for Fun? (Extended) // Bloomberg Businessweek. May 24, 2004.

еще часть. И все это время усилия детей направлены на достижение полностью предсказуемых результатов. Они все выполняют упражнения в поисках одинакового и единственно верного ответа. Они все пишут примерно одинаковые эссе, зубрят одни и те же имена и даты. Другими словами, большую часть активного времени они тратят на что-то прямо противоположное творчеству.

Как вы, должно быть, уже поняли, я абсолютно убежден, что практически каждый может интуитивно понять любую проблему или идею, если подойдет к ней с хорошо усвоенными базовыми знаниями. Учащимся необходим прочный фундамент знаний, прежде чем они смогут совершить что-то значительное. Но на самом деле на строительство этого фундамента вовсе необязательно потратить полжизни. Занимаясь по видеоурокам

всвоем собственном темпе, пользуясь комментариями и помощью учителей и применяя компьютерные технологии, можно тратить на освоение фундаментального знания один-два часа

вдень. Что освободит пять, шесть или семь часов для творческого времяпрепровождения — и личного, и в группе. Можно писать стихи или компьютерные коды, создавать фильмы или роботов, рисовать или изучать какой-то специальный раздел физики или математики, при том что мы помним, что сама по себе математика, или физика, или механика — то же искусство под другим именем, ни больше ни меньше.

Итак, отупляющая тягомотина учебного дня создает барьер для творчества, то же можно сказать об искусственной «нарезке» учебного времени на уроки. Время, в конце концов, континуум, оно текуче, как сама мысль. Окончание урока останавливает этот поток, возводит плотину на его пути. Надо перестать учиться. Грустно, если ученик, предположим, в это время хотел бы узнать больше о причинах Французской революции, но поистине смертельно, если он пытался смело и творчески вычислить тангенс, вникая в сложную задачу и абсолютно новую мысль.

Такого рода творческая работа не должна иметь временных рамок, гении не работают в режиме «от звонка до звонка». Можете себе представить, чтобы кто-то сказал Эйнштейну: «Ладно, давай закругляйся с этой ерундой об относительности, нужно заняться европейской историей»? Или, к примеру, Микеланджело: «Время на потолок вышло, иди теперь стены раскрашивай»? И тем не менее именно такое полупрезрительное отношение к творчеству и к мысли, расширяющей границы известного, характерно для нынешней школы.

Школа, которую я представляю в своем воображении, другая. Потому что в ней, я это подчеркиваю, будут установлены связи и преемственность разных идей, между предметами не будет стен. А когда обучение происходит в произвольном темпе и внутренне мотивируется, нет надобности в часах, указывающих детям, когда бросать исследования. Поскольку высшая цель нашей школы заключается в приобретении глубокого, концептуального понимания, а не просто в подготовке к экзамену, у учеников найдутся время и возможность удовлетворить свою любознательность, как бы далеко она ни простиралась. Отсюда моя убежденность в том, что и творчество появится, потому что для него создадут условия.

Правда, один побочный эффект многих сбивает с толку. Если вы станете поощрять творчество, вам придется принять и возможность неудачи. Ученик может увлечься эзотерической математической задачкой на целый год и не найти решения. Свежий взгляд на задание по механике может отвлечь внимание на долгие месяцы, прежде чем выяснится, что он неверный. Начинающий драматург может так и не придумать достойного финала своей пьесы, а студенческая поэма — оказаться из рук вон плохой.

Мой ответ на это: ну и пусть. Подумайте о том, что дети узнали за это время. Уважайте усилия и смелость, которые были потрачены на эти амбициозные проекты, часто ведущиеся в одиночку. Подумайте о великих результатах, которые могли бы быть, а ведь успех возможен лишь тогда, когда люди увлекаются великими

идеями и идут на риск. Возвращаясь к размышлениям в начале этой книги, одна из многих вещей, создавших в Америке плодородную почву для новых идей, — это то, что здесь не зацикливаются на неудачах, как во всем остальном мире. Наши школы должны быть такими же — создавать среду для безопасного экспериментирования, где не стыдятся провала, а рассматривают его как шанс чему-то научиться на собственном опыте.

К сожалению, педагогический истеблишмент до смерти боится и не переносит неудач, слово «провал» звучит для него как ругательство. В мире буквенных оценок D или F — это пятно на репутации. В системе жестких критериев и политически мотивированных поощрений неудача влечет за собой наказание. И мы снижаем планку, занижаем ожидания в погоне за призрачным успехом, который должен быть у всех и каждого. Но это имеет оборотную сторону.

При таком отношении мы выхолащиваем смысл совершенства и не умеем оценить само стремление к высоким идеалам, если результат не достигнут. Сегодня мир нуждается в осмысленных новых подходах. А они скорее станут побочным эффектом крупных поражений, чем результатом мелких, надежных, предсказуемых побед.

И, соответственно, школа, которую я себе представляю, будет местом, где можно делать ошибки (и это даже поощряют) и где торжествует великий процесс мышления независимо от результата. Нельзя по мановению волшебной палочки сделать детей более творческими, для этого надо дать им свет, пространство и время для творчества. Способность к нему заложена в каждом, но лишь немногим позволяет возвыситься до уровня гения и изменить мир.

* * *

Надеюсь, я ясно показал, что значит «весь мир — школа»

вмоем понимании и как эта школа будет работать. Попасть

внее смогут все. Она поможет выровнять образовательное