Бог стал человеком, чтобы человек стал богом

Такую же позицию заняла изначально Церковь и в отношении папизма. Церковь ощущала, что уклонение в папизме состоит не только в наличии иной системы церковного управления или иных церковных обычаев, но что происходит глубинная подмена евангельского духа. Византийские богословы не были фанатиками или экстремистами, когда в опровержении ереси Filioque* писали толстые труды. Добавка «и Сына» к исхождению Святого Духа вводит во Святую Троицу два начала, или полусавеллианство**, принижает значение Святого Духа

* Filiоque (лат.) — «и сына». Латинское богословие говорит об исхождении во внутритроичной жизни Духа Святого не только от Отца, но и от Сына. Поэтому в Символ веры на Западе была сделана добавка: «И в Духа Святаго… иже от Отца и Сына исходящаго». — Прим. пер.

** См. у святителя Фотия: «Кто вообще из относящих себя к христианам дерзнет вводить две причины во Святую Троицу: причину Сына и Духа — Отца, а Духа — еще и Сына, разделяя единоначалие на двоебожие, разрывая христианское богословие на нечто худшее эллинской мифологии и хуля достоинство Пресущественной и Единоначальной Троицы? Да и зачем Духу исходить от Сына? Ибо если исхождение от Отца совершенно (а оно совершенно, потому что Дух — совершенный Бог от совершенного Бога), то что же это за исхождение от Сына и зачем? Ибо оно будет излишним и напрасным» (Послание 1,13,9 PG 102,725D, 728A).

и искажает всю триадологию, как правильно заметил Владимир Лосский: «Если в первом случае (Filioque) вера ищет уразумения, чтобы перенести Откровение в сферу философии, то во втором (в православной триадологии) — уразумение устремляется к реальностям веры, чтобы преобразиться во все большем и большем раскрытии себя навстречу тайнам Откровения. Ибо если Троичный догмат есть столп и утверждение всякого богословия и принадлежит той области, которую греческие отцы называли областью qeologi/a — богословия по преимуществу, то понятно, почему разногласие по этому вопросу — каким бы незначительным оно ни казалось на первый взгляд — имеет столь решающее значение»*.

Это «философский антропоморфизм, не имеющий ничего общего с теофаническим антропоморфизмом Библии»**. «Догмат Filioque вводит бога философов и ученых в лоно Бога

* Владимир Лосский. По образу и подобию. Фессалоники. 1974. С. 72 (на греческом языке).

** Там же. С. 78.

Живого и замещает им “Бога сокрытого, который мрак соделал покровом Своим” (Deus ab*sconditus, qui posuit tenebras latibulum suum)*. Непостижимая сущность Отца, Сына и Духа Святого получает положительную, определяющую ее квалификацию. Она становится объектом вполне «естественного» богословия: это «вообще Бог», который может быть и Богом Декарта, и Богом Лейбница, и — как знать? — может быть даже и Богом Вольтера и дехристианизированных деистов XVIII века»**.

Посредством догмата Filioque Запад попытался «логически» постигнуть таинство Святой Троицы, упраздняя антиномию троичного таинства и проявляя слишком человеческий, антропоцентричный характер своего богословия.

Ересь Filioque имеет последствия в церковной и личной жизни. Последствия эти также антропоцентричные.

Святой Дух и Тот, о Kотором Он свидетельствует, отходят на второй план. Человеческому

*Пс. 17, 12.

**Там же. С. 80.

усилию придается больше значения, нежели Божественной благодати; организации и системе — больше, нежели животворящей благодати Божией. Непогрешимый папа Римский во много заменяет Христа и видится «источником единства» Церкви. Подвиг, подвижничество ради спасения христианина принимает также антропоцентрический характер. «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы — характерный пример этого духа. Одного лишь сравнения этой книги с «Семью словами о жизни во Христе» Николая Kавасилы достаточно для того, чтобы увидеть всю огромную разницу в подходе к подвигу спасения, чтобы увидеть антропоцентричное западное спасение и теоцентричное и поистине соборное спасение в Православии. В первом случае — упор на делах человеческих, во втором — синергия человеческих усилий и Божественной благодати.

Поскольку Дух Святой перестал просвещать и животворить пастырей и богословов папизма, то, как следствие, одно искажение последовало за другим.

жизни на Западе потерялось и было предано забвению. На первый план выступает «оправдание», которое воспринимается с юридической точки зрения. Болезненное внимание к крестному древу без параллельного воззрения на воскресение и преображение делают все западное христианство «крестным». В нем отсутствует «кресто*воскресный» характер Православия.

Нам представляется, что «стресс» и «безнадежность» западного человека происходят из такой «крестной» односторонности. Западный философ*экзистенциалист Кьеркегор* делает некоторые выводы по поводу стрессового состояния западного христианства. Он говорит, что человек только тогда является человеком, когда охвачен стрессом. Напротив, православную «кресто*воскресную» жизнь очень характерно выражает преподобный Серафим Саровский, который после тяжелого подвига стал причастником света Божественного Преображения и

* Серен Кьеркегор (Киркегор) (1813–1855) — датский поэт*мыслитель.

переживал радость воскресения. Эту радость он передавал приходящим к нему, приветствуя их словами: «Радость моя, Христос воскресе!»

Отсутствие у западных людей опыта фаворского света и нетварных энергий, которыми человек обоживается и приобщается к Святой Троице, приводит их к ошибочному учению о том, что Божественная благодать тварна и, следовательно, непосредственный опыт общения с Богом невозможен, невозможно зрение Его славы. Широко известна история сопротивления Православия новой ереси в XIV веке. Представителем Православия в тех спорах выступал святитель Григорий Палама. Если благодать тварна, христианин обречен на непричастность обожению. Kак может обожить человека тварная благодать? Так, перед нами новый тип арианства, с которым так героически боролся познавший на личном опыте благодать обожения святогорец святитель Григорий Палама. Запад до сего дня упорствует в этой ошибке, в результате чего человек и мир пребывают вне Божественной жизни.

Связь Бога с человеком и миром для западных людей может быть лишь нравственной, но не связью благодати и жизни. Таинства, главным образом Евхаристия, Kрещение, Священство, становятся юридическими средствами спасения. Церковь ниспадает до юридического учреждения, подающего спасение и тварную благодать. В Церкви на первый план выходит юридическая институция и лишь потом — мистериальная составляющая. В Православии, наоборот, мистериальная составляющая на первом плане. Она охраняется и выражается каноническими установлениями. Из этого вытекает и каноническое право в Православии, которое, как и все православные догматы, богочеловечно. В западном папизме, напротив, церковное право четко разделено на Божественное право (Jus Divinum) и человеческое (Jus Humanum). Ярким примером юридического понимания спасения является совершение у католиков Таинства Покаяния. Покаяние и исповедь напоминают суд. Исповедающийся отделен от духовника, неизвестен ему. Духовник находится в известной деревянной кабинке. Исповедующийся говорит

о своих грехах, получает епитимью и разрешение от греха. Нет никаких личных отношений между пастырем и паствой, церковного общества не существует, а лишь юридические и безличные отношения. На первое место выходит юридическое оправдание грешника, а не прощение, не возведение и восстановление в отчем доме (Церкви) и отеческих объятиях. Почти все догматы и предания Церкви на Западе были искажены.

Православное учение о Богоматери на Западе ниспадает до «Мариологии». Богородица отделяется от всего человечества в догмате о «непорочном зачатии». Это уже не славный плод избранного остатка человеческого рода, а нечто отделенное от всего человечества. Она теряет свое родство с нами и отчуждается от человеческого рода.

Даже эсхатология* не осталась неповрежденной. В учении о чистилище и индульгенциях

* Эсхатология — учение о последних временах бытия мира, о Страшном Суде и будущем веке. Здесь автор имеет в виду учение римо*католиков о загробной участи людей.

хорошо виден юридический характер католического богословия.

Насколько антропоцентричен Запад, свидетельствуют его искусство, музыка, архитектура и особенно изобразительное искусство. Достаточно сравнить какую*нибудь византийскую икону с одной из западных религиозных картин или статуй, чтобы увидеть, насколько они антропоцентричны. Православный «образ» поистине отображает Богочеловека Христа, преображенные лики Богородицы и святых, которые создаются тоже в мире, преображенном нетварной благодатью. Напротив, в западном изобразительном искусстве Христос изображается как человек, а Богородица и святые — как обычные, непреображенные люди. И природа изображается натуралистично, без всякого намека на причастие нетварному свету.

Но наиболее выпукло юридический и антропоцентричный характер папизма проявляется в системе церковного управления.

Известно, что Православная Соборная Церковь следует переданной от апостолов системе управления, выражающей таинство Церкви как