В подземных пещерах Иудеи

IX

ерез двенадцать суток трудного пути по песчано- Ǥму морю Ерга, испытав всевозможные лишения, и в том числе песчаную бурю, причинившую мне пузырчатое воспаление глаз, благодаря которому я должен был восемь дней ехать с завязанными глазами

в приятной перспективе если не потерять совсем, то попортить свое зрение навсегда, наш караван прибыл в Эль-Уэд, небольшой алжирский городок, выдвинувшийся далеко в пески Ерга, где я нашел и ласковый прием, и помощь со стороны приветливых французов, заставивших меня позабыть и о широком славянском гостеприимстве.

Тут я прощался с Сахарой и своими последними друзьями, достойным Нгами и Абиодом.

Я уходил из Сахары в Европу, унося с собой целый запас впечатлений, о разнообразии которых я доселе и не грезил, смотря на область Великой Пустыни сквозь очки жидких учебников географий, трактующих о ней как об океане песков, где живут какие-то туареги, носятся одни смерчи, а из животных водятся лишь верблюды.

241

ðò õûøāõõò

Вней я видал не одни пески да оазисы, а остатки древней культуры, колоссальных гидравлических сооружений, древность которых восходит чуть не до каменного века, не говоря уже об остатках времен карфагенян, нумидийцев, гарамантов и римлян; в пустыне же я видал бодрый живой народ туарегов царящих в Сахаре, наблюдал смесь народностей, идущих из Алжира, Туниса и Марокко в глубь Великой Пустыни, чередуясь с черными Судана и Гвинеи; в Сахаре я видал земледелие, садоводство рядом с пастбищами номадов, видел целые города, полные своеобразной культуры, видел многочисленные караваны и остатки еще недавнего прошлого величия.

Отныне для меня Сахара не синоним моря жгучих песков, где нет ничего более, где бесконечность царит над пустотой и отсутствием всякой жизни, а страна своеобразной культуры, которая может быть названа одним словом: страной туарегов.

Впоследнюю ночь, проведенную в Бискре, где кончается пустыня, долго в ночной тиши, сидя на террасе приютившего меня дома, я глядел в необозримую даль пустыни, посеребренную лучами высоко стоявшей над горизонтом луны. Меня уже не страшила бесконечность, как в то время, когда я впервые пускался от Бискры чрез Тугурт и Уарглу, ворота пустыни, в необозримую ширь Сахары; теперь, хотя я прошел лишь ничтожную часть пустыни, она, казалось, была уже мне

так знакома, что я не побоялся бы провести целые месяцы в ее просторе и пересечь ее дюны и гамада, горы

и оазисы в таком бы то ни было направлении. Мне зна-

242

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

кома и близка была эта необъятная, серебрящаяся, манящая к себе даль, этот сливающийся с голубым небом горизонт песков, за которым — я знал — по порядку идут Эль-Уэд, Тугурт, Чаргла, Аин, Тайба и, наконец,

тихий Гадамес, а за ним дюны Эйдене и т. д.

— Мир тебе, Аллах селлакум, — невольно припомнились мне слова арабского изречения, — тихий, но гостеприимный Гадамес, и тебе, добрый Ибн-Салах! Да будет благословение Пророка, которого ты так чтишь, над домом твоим, твоими чадами, домочадцами, рабами, стадами и верблюдами, над твоими пальмами, колодцами и всеми «тропинками пути твоего»! Пусть также будут счастливы твои последние дни как час, благословенный Аллахом, безмятежны, как пустыня спящая в ночной тиши, и гладки, как вода глубокого колодца затерявшегося в песках!

Серебристый диск луны стал пред моими глазами...

Афанеор! припомнилось мне, и вся поэзия пустыни овладела мною при одном воспоминании этого имени. Название полной луны во всем ее блеске и вместе с тем имя первой красавицы Сахары — это не простая случайность, и я уверен, что туареги, поклонники неба и его неземной красоты, не случайно назвали прекрасную дочь Истребителя Львов именем красивейшего из светил голубого неба Сахары.

Афанеор, Афанеор! И мне припомнилась до мельчайших подробностей вся моя жизнь среди туарегов Великой Пустыни, все встречи с этими сынами свободы и песков: и первый визит Татрит-тан-Туфата среди пес-

243