В подземных пещерах Иудеи

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

Так говорит пословица сынов пустыни, и старый Ибн-

Салах на деле доказал это не раз.

«Путешествие есть часть ада — эс сафт кит’ятум мин эс сакр», — говорят арабы, и если где пословица эта может быть приложима, то специально к переездам по пустыне. Нелегко нам дался последний дневной переход при сорокаградусной жаре под палящими вертикальными лучами солнца, без глотка свежей воды, которой мы

не видали уже дней пять, утоляя свою жажду содержимым мехов и быстро мчась на спинах своих мехари, ка-

завшихся неутомимыми бегунами; но еще тяжелее иногда было проводить ночь.

Правда, у старого Ибн-Салаха имелась черная полосатая палатка, которою мы защищались от невзгод пустыни; правда, у нас были куски войлока для покрывания песков, служивших нам ложем и изголовьем; но всего этого не было достаточно для того, чтобы кейфовать в пустыне в продолжение долгого отдыха и ночи. До сих пор мы избегали ночных привалов, а старались идти так чтоб отдыхать днем во время нестерпимых жаров; но в этот день было сделано исключение, и мы принуждены были провести ночь не в пути, а в палатке у скудного костерка, который мы поддерживали при помощи сухой травы и каких-то веточек, похожих на высохшие сучки тарфы. Остановились на ночлег мы еще задолго до заката солнца, потому что наши верблюды приустали порядком.

Был чудный тихий вечер, каких не знают в наших странах, где света так мало, где солнце не является во

151

ð ò õûøāõõò

всем своем великолепии. Багрово-красное ослепляющее светило дня погружалось в глубь залитого пурпуром, лазурью и золотом небосклона, за зубчатую линию золотистых краев дюн Ерга. Целое море света залило пустыню,

иоднообразно желтоватые верхушки песчаных гор расцветились всевозможными оттенками радуги. Кто хочет видеть заход или восход солнца, тот должен идти или на океан, или на такую же безбрежную ширь — пустыню; там глаз упьется гармонией света, там человек может во всем лучезарном величии увидеть светило, дающее жизнь, свет и движение нашей косной холодной земле. Ему станут тогда понятны те яркие краски которые блестят на покровах детей тропиков и солнца, те чудные переливы цветов, которых нет на тусклом Севере; он поймет тогда, что те и другие — не что иное как частицы солнечных лучей, как бы заключенных в земные оболочки наподобие самоцветных камней, искрящихся цветами радуги в металлической оправе.

Прав полудикий сын пустыни, бедуин, когда говорит что «великий Аллах заключил осколки солнечных лучей и в яркие лепестки цветов, и в блестящие золотом

ибирюзой крылышки насекомых и птиц, и в те дорогие жемчужины которыми так богато Красное море». Фантазия восточного человека заключила солнечный луч

ив огненные глаза женщины Востока. Поэтический склад речи и мысли у араба подобрал для своего цветистого языка чудные сравнения из природы, и кто видел красавицу пустыни, истую дочь песков, тот согласится со словами песни, что глаза ее мечут искры, прожигаю-

152

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

щие сердца, и что лицо ее подобно тому очаровательному цветку который распускается для того, чтобы показать миру лучшее творение Аллаха. «Все жемчужины Востока, — поет араб, — бережет у себя Аллах на седьмом небе, чтобы превратить их в небесных гурий, а все лучи солнца, рассыпаемые Им на земле, Он собирает снова в драгоценные камни и цветы...»

Такова обаятельная сила света царящего в пустыне; он одинаково чарует и полудикого сына песков, и гордого своею цивилизацией пришельца из Европы. Как-то невольно склонится путник пред тою лучезарною стихией, с появления которой, по сказаниям всех народов, начинается творение мира; как-то невольно душа преисполнится чем-то далеким от будничной прозы жизни,

ичудная греза унесет мысль за пределы фантазии, в царство света и огня...

Сумерек нет в пустыне, и едва лучезарное светило опустится за блистающий горизонт, день быстро сменяется ночью, яркий свет — потемками. Мертвая пустыня заснет еще более, а на темно-голубое небо выйдут ночные светила, мерцающий свет коих не разгонит мрака

ине разбудит сонной земли. Но едва на покров пустыни набежит ночная тень, едва тьма возьмет верх над светом, как спутники ночи и мрака оживут и своею кипучею деятельностью и жизнью наполнят дотоле безжизненное чело пустыни. Тысячи змей, скорпионов, многоножек

итарантулов проснутся в полувысохшей траве и побегут за добычей. Скудна, по всей вероятности, их пища, и для добывания ее они должны проявить деятельность неимо-

153

ð ò õûøāõõò

верную: много верст проползет рогатая гадюка Сахары по бесплодной гамада, пока не изловит нечастной мыши или тушканчика; много десятков сажен пробежит черный скорпион — скорпион смерти, как его называют туареги, прежде чем добудет насекомое. Сахара — страна голода и жажды не только для человека и высших животных, но даже для крохотного насекомого, которое должно обладать высшею степенью подвижности и приспособления, чтоб устоять при ужасающих условиях борьбы за существование.

Проснется в пустыне и юркий фенек (крохотная лисичка), и быстрый тушканчик (летающая мышь туарегов), целыми стадами заиграют они на широком приволье в ночном полумраке, пока не спугнет их гадюка или сахарская сова, подкравшаяся беззвучным полетом. Слабый писк этих милых зверков не нарушит могильного покоя пустыни, потому что заунывный стон совы иди звонкий крик шакала слышится не везде в Сахаре... Но если прислушается чутким ухом притаившийся на своем песчаном ложе утомленный путник, он услышит зловещий шелест, от которого не раз дрожь пробежит по всему телу и выступит холодный лот на лбу. То копошатся и двигаются вокруг него чудовища ночи, «исчадия ада, слюна злого духа», как говорит туарег, — змеи

искорпионы, которые дарят в то время в пустыне.

Втех местах где их много, а таких мест немало в великой пустыне, утром на свежем леске можно видеть даже следы пресмыкавшихся змей, а подымешь камешек пли кусок затверделой почвы, и под ним увидишь,

154

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

как копошатся иногда несколько черных скорпионов Сахары, величиной в три-четыре дюйма... Можно быть не трусливым, можно не поддаваться чувству гадливости, но равнодушно видеть скорпиона иди рогатую гадюку возле себя, когда лежишь на песке, окруженный десятками этих исчадий мрака, может разве только закаленный в пустыне туарег... Сколько бессонных часов

япровел в пустыне, боясь укушения скорпионом или змеей, сколько проклятий послал на голову этих спутников ночи, но привыкнуть к ним не мог.

Яживо помню наш ночлег у Эдь-Хаджира в алжирской Сахаре — местности, прославленной обилием скорпионов, буквально кишащих в зарослях полувысохшей травы, и даже теперь при одном воспоминании об этой ночи как-то невольно пробегает дрожь по всему телу. К вашему становищу, словно к центру, ползли отовсюду змеи, бежали скорпионы и ядовитые пауки. В ужасе я зажег костерок из сухой травы; он ярко вспыхнул во мраке ночи и густо задымился в прозрачном воздухе ее, но огонь не только не напугал отвратительных животных, а словно послужил им приманкой, и к нему, как корабли на маяк, бежали черные и желтые скорпионы, разных видов гадюки, ехидны и ужи... Охотничьим ножом и палкой я перебил много этих отвратительных существ в эту ночь, но нашествия пресмыкающихся врагов остановить не мог... Они все шли и шли, словно саранча на наш мерцающий огонек, который мы спешили потушить. Потушив костерок, мы остались еще в худшем положении, и

яне только не сомкнул глаз во всю эту ночь, но и провел

155

ð ò õûøāõõò

ее в таком нервном возбуждении какого не припомню во всю свою жизнь. Под утро я как-то забылся и уснул на разостланном плаще, но не более как чрез полчаса проснулся от страха, словно в тяжелом кошмаре, давившем мою грудь, и первым моим движением было сбросить «скорпиона смерти», закутавшегося в складках моего бурнуса... Сна как не бывало, и я, бодрствуя в страшном нервном напряжении, возроптал, что бывает со мной редко в пути.

В ту ночь, которую мы проводили, предвкушая отдых в Гадамесе, скорпионов и змей было гораздо менее чем под Эдь-Хаджира, но все-таки не успел я еще забыться, как знакомый мне шелест отнял всякую охоту заснуть, несмотря на то что спутники мои давно спали. Не спал только старый Ибн-Салах, который, покуривая свою длинную трубку, бормотал себе под нос какие-то молитвенные изречения. Увидя мои мучения от бессонницы, добрый старик начал убеждать меня, чтоб я не слишком беспокоился относительно всякой гадости.

— Много страху терпит мой господин от такой мелюзги, — говорил он, — мышь угрожает горе, но та

ине думает о мыши; из-за одной блохи ты готов сжечь свой бурнус. Был в пустыне один мудрый отшельник; в его куббе (хижинке) обитали целые сотни скорпионов и змей, и он любил их, как своих детей, и кормил, чем мог. Не только ему, но и всем приходящим к нему никогда они не делали ни малейшего вреда. Молитва сделала безвредным яд и укротила змею; молитвой

иты, мой господин, отгони этих проклятых...

156

III

их и безмятежен был мой сон на песке великой пу- ǟстыни; праздные грезы не смущали его, потому что мысль не работала в мозгу, парализованном страшным зноем и лишениями. Тихий разговор около нашего костра разбудил меня, однако; человек которому приходится полагаться на самого себя, находящийся в пути, приучает свои чувства изощряться даже во сне. Приподняв полу верблюжьей палатки, я увидал сцену,

которая поразила меня неожиданностью.

На слабом багровом отблеске нашего костра виднелась колоссальная фигура восседавшего на верблюде всадника со щитом и длинным копьем в руках, который тихо, какими-то гортанными, непонятными мне, неарабскими словами, разговаривал с моим вожаком и хозяином. Мне показалось сперва, что я вижу во сне древнего средневекового рыцаря с опущенным забралом на лице, с копьем и щитом в руке, с длинным мечом на поясе. Немного опомнившись, я распознал реальность своего видения... Одного взгляда было достаточно для того, чтобы признать в этой могучей фигуре сына великой Сахары,

158

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

грозу мирных караванов, туарега, таргви, как его называют в Алжире.

Голубая блуза и панталоны, ловко перетянутые на поясе красным кушаком, голова и лицо, обмотанные белым покрывалом, из-за которого смотрели, как из-за приподнятого забрала, живые, проницательные глаза, изобличающие хищника, красный плащ, картинно наброшенный на шею и стан пришельца, вместе с его оружием и грозною осанкой — все указывало, с кем приходилось иметь дело. То был первый туарег виденный нами в Сахаре.

Не успел я еще хорошенько оглядеть незнакомца, как он ловком движением повернул своего верблюда и, призакрывшись своим щитом, помчался во мрак от нашего костра, сверкнув только лезвием сабли, висевшей без ножен у его пояса.

Тихою темною ночью появился он, как видение, в красном плаще, с полузакрытым белым лицом, как грозный призрак пустыни, на своем фантастическом коне, и исчез так же таинственно, как и пришел, во мраке ночи, покрывавшем пустыню. Чувство не то легкого страха, не то уважения пробудилось во мне при этом, и я понял теперь, почему туарег является грозой Сахары. Грозный облик его, могучая натура, полная жизни и огня, всегдашняя готовность к бою, способность быстро перемещаться на необозримом пространстве и появляться там, где его никто не ожидал, вместе с остротой чувств и способностью жить в пустыне, несмотря на все ужасы ее, все это словно соединилось для того, чтоб об-

159

ð ò õûøāõõò

разовать тип совершеннейшего номада, подобного которому нет на земле.

— Ты не спишь еще, господин мой, — сказал ИбнСалах, увидя что я вышел из палатки и смотрю в бесконечную непроглядную даль, куда умчался туарег, — ты видел могучего таргви пришедшего сюда, следуя праху ноги твоей, благородный адхалиб. То славный Татрит- тан-Туфат — Утренняя Звезда, как его называют сыны племени шамба (племя шамба — арабское, кочующее на юге Алжирии и дальше всех заходящее в Сахару). Мы зашли в область его песков, и хозяин пришел известить гостей, потому что он друг старого Ибн-Садаха.

Слова моего вожака разъяснили причину посещения, но не рассеяли того обаяния которое охватило меня с той минуты, как я увидал первого туарега Сахары.

Словно могучий орел, с недосягаемой выси обозревающий свой округ, не пропуская взором ни одной бегущей мышки, ни одной копошащейся змейки или птички, чирикающей на дюнах. Туарег — хозяин и властелин своей области — обозревает с высоты быстроногого верблюда все свои владения, хотя бы они тянулись на сотнюдругую верст (а такие округи нередки в Сахаре); от зоркого глаза туарега не скроется не только след каравана или одиночного верблюда, но даже след газели, онагра и страуса, которых он знает наперечет. Я думаю, ночной сторож с высоты своей каланчи не обозревает спящего города с такою зоркостью, как туарег, видящий и замечающий все, что творится или творилось вокруг.

160