В подземных пещерах Иудеи

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

Замолк старый Абдалла и затянул трубку душистого кальяна... Легенда об Абу Ниране понравилась мне более всех сказаний, слышанных в бет-Джибрине, потому что в ней я видел отголосок многих древних преданий, столь ценных в такой любопытной области, как бывшая страна троглодитов... В легенде об Абу Ниране виден отчасти миф Прометея, этого благодетеля человеческого рода; подобно этому последнему, мудрый старец дает людям огонь, он изводит троглодитов из пещер, научает их земледелию, дает религию и законы и превращает их, жестоких и темных дикарей, в настоящих людей, как говорит предание. Самое имя этого благодетеля Абу Ниран, то есть отец огня, указывает на его символическое древнее значение.

Еще не успел окончить своего рассказа Абдалла, как фантазия началась... Молодежь встала в круг, взялась за руки и начала быстро двигаться в одну сторону, выбивая такт ногами и сопровождая свое движение какими-то понуждающими гортанными криками... Несколько молодых людей из деревни присоединились к пляшущим, и круг фантазии стал полнее и многолюднее... Несложны мотивы арабских песен, разнообразных по содержанию, живописных по цветистости речи, но монотонных по напеву, но еще проще и несложнее та пляска, которую можно увидеть на всякой деревенской фантазии. Народ крайне поэтический, с врожденным чувством ритма и природного грацией и пластичностью движений, арабы не сумели выработать ни одного характерно-

91

ð ò õûøāõõò

го национального танца, не считая, разумеется, тех зазорных и непристойных танцев, которыми отличаются, например, знаменитые альмеи — танцовщицы Египта. В то время как в Европе танцы составляют живое гимнастическое упражнение тела, соединенное с пластикой движений, на Востоке танцевать — значить ломаться, кривляться, принимать позы, возбуждающие чувственные желания... Пророк, проклявший музыку, разумеется, не мог поощрять и пляски, так что из многих телодвижений, составляющих пляску, на Востоке удержалось повсеместно, главным образом, круговое, которое вошло даже в религиозный танец-сикр, отправляемый пляшущими дервишами. Любителю пластических движений, разумеется, пляска арабов вокруг костра в бетДжибрине не могла бы понравиться, но я смотрел на нее с удовольствием, как на проявление шумной радости, свидетельствовавшей о расположении к виновнику этого случайного торжества.

Скоро откуда-то среди круга танцующих послышались звуки музыки, и в такт ее быстрее, порывистее закружилась молодежь. Страстная натура араба, сказывающаяся во всем, быстрая ее экспансивность нередко даже удивляет европейца, незнакомого еще с горячею сангвиническою натурой этого типического семита. При первых звуках музыки молодежь разошлась, откинуто было последнее стеснение перед чужестранцем, и фантазия настоящая, не сдерживаемая условными приличиями, вошла в свои полные права. Гулко свистели голосистые свирели «най» и «сумарах», монотонно

92

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

подпевала ей струна однострунной скрипки-ребаба и совсем не в такт пристукивал грузный тебль-белэди, род медного барабана, похожий более на котел, чем на музыкальный инструмент. Но если наши уши не совсем восхищались этою музыкой, то на арабов, как танцующих, так и сидевших у костра, она производила настоящее чарующее впечатление.

Потускневшие глаза стариков разгорелись и заблистали — видно, вспомнилось старым, как и сами они во дни юности кружились у костров, под звуки нехитрой музыки, под взорами своих дедов и отцов, в тайной надежде, что на их фантазию смотрят откуда-нибудь мечущие искры глазки чернооких девиц... На бешеную пляску, или, скорее сказать, верчение, происходившее перед домом Халиля, смотрела не одна пара блестящих глазок; около Джеммы, сидевшей несколько поодаль, собралось с пяток ее веселых подруг; их звонкие голоса служили ободрением для пляшущей молодежи, а улыбка дочери Халиля, которую она награждала самых усердных танцоров, была лучшею наградой для многочисленных ее обожателей. Хитрый Франк, который, по-видимому, сидел безучастным зрителем шумной фантазии, а на самом деле видел больше, чем предполагали, заметил, между прочим, что взоры деревенских красавиц, любопытных, как газели, обращались чаще в сторону неподвижного гяура, чем кружащихся правоверных...

До самой полночи продолжалась наша фантазия у костра, который поддерживали усердно не только хо-

93

ð ò õûøāõõò

зяева, но и гости; танцующие давно умаялись и расселись, скрестив ноги; почтенные старцы дремали за своими кальянами, замолкли звонкие голоса подруг Джеммы, но всем как-то не хотелось расходиться по домам, всех так и тянуло посидеть подольше у весело горевшего костра, посмотреть подольше на любопытного гуяра, покурить кальяна, подышать свежим воздухом ночи, а быть может, также и взглянуть украдкой на черноокую Джемму...

Темная палестинская ночь опустилась уже давно над засыпающею в легких туманах землей; темно-синим куполом, усеянным звездами, опрокинулось на нее небо. Из-за темных гряд гор, возвышавшихся на южном горизонте, выплывала золотая луна; неумолчным концертом встречали ее многочисленные хоры кузнечиков и цикад. На ближайших холмах, приветствуя светило ночи, застонали вдруг шакалы, словно в ответ им закричали шаки (ослы), и другие необъяснимые звуки послышались в горах... Восходившая луна словно оживляла безмолвную ночь, вызывая к жизни то, что таилось во тьме... На нескольких холмах, окружавших бет-Джибрин, вспыхнули новые костры, где-то вдали слышались длинные, как хлопанье бича, выстрелы кремневых ружей... На ближайшую плоскую крышу, весь в белом, вылез старый араб и, завидев восходящее светило ночи, упал перед ним на колени и, затыкая пальцами попеременно то уши, то глаза, начал свой полуночный намаз... Аллах акбар, аллах архомту — бог велик, помилуй меня боже, слышалось постоянно в молитве старика, словно не замечавшего, что

94

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

недалеко от него, внизу, еще не окончилась веселая фантазия.

Среди временного затишья, царствовавшего в нашем, дотоле шумном кругу, слышались лишь булькание пузырьков воды в глиняных кувшинах наргиля да вздохи стариков, дремавших сладко у пригревавшего их огонька... Но вдруг среди торжественной тишины ночи, словно в ответ звукам жизни, пробужденным появлением месяца, у одного араба громко зазвучал ребаб, и в ответ ему засвистела голосистая свирель... Все встрепенулись и ожили, даже дряхлые старцы открыли свое глаза...

Неведомый дотоле певец, под аккомпанемент ребабу

и«наи» (свирели), вдруг запел какую-то ободряющую песню, и звуки этой песни привели всех, даже дотоле дремавших, в прежнее восторженное состояние. О чем пел певец, не знаю, но звуки его песни, долго раздававшиеся в ночной тиши, действовали благотворно даже на душу ничего не понимавшего гяура....

Окончилась длинная песня, замолчали на время

иребаб и «ная», но вызванное ими оживление уже не пропадало до конца фантазии.

Вслед за неведомым певцом запел и наш знакомец Юсуф; его песенка была невелика, но очень понятна, хотя к говорила больше сердцу неведомой девушки, чем старцам, к которым она была обращена...

«Приди, моя ненаглядная, быстроногая моя газель, приди ко мне темною ночью на тихо журчащий ручеек... Твои глазки, ясные, как звездочки, темную ночку превратят в ясный день; я буду глядеться в них, буду слу-

95

ð ò õûøāõõò

шать твои сладкие речи, буду вкушать блаженство...

Я раб твоего взора, прах под твоею ногой... Без тебя нет для меня жизни, она тает, как свеча, бежит, как вода быстрого ручья... Гибкие ветви маслины склонились над водой, обильно с них стекают капли утренней росы; так льются слезы из очей моих, когда я не вижу отрады моей жизни, счастья грустных дней моих... Как иссыхает роза, не напояемая небесною влагой, как замолкает песнь соловья, умирающего без своей подруги, так сохнет грудь моя, жаждущая ласки, так замирает и моя песнь, когда взор твой не встречается с моими очами...»

Замолкнул Юсуф и медленно опустился на землю; от взора моего не укрылось то движение, которое произвела Джемма, когда окончил свою песню юный певец. Дочь Халиля, доселе сидевшая с открытым лицом, набросила вдруг конец своего головного убора и закрыла им блиставшие, как искры, глаза... Для нее пелась песня, подумал я, они объяснялись, она поняла Юсуфа, быть может, она и придет к нему темною ночью под тень маслины, на журчащий звонко ручеек...

После песни Юсуфа наши гости скоро разошлись; старый Халиль уснул так крепко, что не проводил даже гостей: видно сильно намучился за день, бегая за молодыми, наш добрый старик... Я пошел спать эту ночь в хижину Халиля, где заботливою рукой Джеммы была приготовлена для араба роскошная, но для европейца убогая постель... Усталость скоро взяла свое, и я уснул сразу, как только лег на импровизированную постель, не боясь даже гнева аккаронского бога комаров, который в эту

96

IX

олго мы прогуляли накануне, а потому немного Ǒи проспали наутро, хотя собирались еще с восходом солнца двинуться для обозрения остальных любопытных групп из многочисленных подземелий бет-Джибрина... Когда я проснулся, Халиль сидел на

своем обычном месте, покуривая свой кальян, а Джемма хлопотала по хозяйству, как всегда бойкая и живая, хотя и ей немного пришлось заснуть в эту ночь... Мне показалось только, что ее смуглое личико несколько бледнее обыкновенного и большие черные глаза не блестят так ослепительно, как накануне... Песни Юсуфа, видно, задели ее за живое, сердце девушки отозвалось, но что произошло в эту ночь с Джеммой, то осталось тайной для меня, а тем более для Халиля...

Было уже довольно жарко, когда мы выступали в поход, снова обремененные свечами, провизией и другим багажом.

Прежде всего Халиль повел нас по подземелью Арако де-Сук, что в переводе обозначает «пещеры рынка». Подземелье это тоже должно быть отнесено к типу пещер, выдолбленных в толще известковых холмов, но по

98

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

устройству своему отличается не только ото всех других подземелий бет-Джибрина, но и всех других сложных пещер, известных по всей обширной области троглодитов. Настоящий вход в это оригинальное подземелье, по всей вероятности, находился, как и в пещерах Арак-эль- Мои и Арак-эль-Тмел, сбоку холмов, послуживших для его образования. Теперь он, так же как и входные отверстия многих подземелий бет-Джибрина, засыпан искусственно или обвалами от землетрясений, так что для сообщения с Арак де-Сук служит небольшая трещина в верхней части куполовидного холма, содержащего главную камеру подземелья.

В эту довольно узкую трещину нельзя войти даже так, как мы входили в каменную щель Магара-Тель- Кебирского лабиринта, а надо спуститься при помощи лестницы глубоко вниз для того, чтобы достигнуть дна подземелья. Лестницы у нас с собою не было, но толстую веревку мы захватили, и теперь пришлось при помощи гимнастических приемов пользоваться ею для спуска

иподъема из глубины подземелья... Старый Халиль очень ловко прикрепил эту веревку петлей к какому-то выступу камня, утвердил ее еще более несколькими каменьями и таким образом обеспечил нам более или менее удобный спуск и подъем, хотя сам по старости лет

иотказался сопутствовать нам при этом воздушном путешествия. Пришлось спускаться нам вдвоем с Османом, два арабских мальчика, все время не отстававшие от нас, тоже попросили позволения спускаться вслед за нами. Спуститься вниз с двухили трехсаженной высоты по

99

ð ò õûøāõõò

достаточно толстой веревке, разумеется, не представляло затруднения, и мы вчетвером скоро были на дне одного из интереснейших подземелий мира...

Перед нами были уже не куполовидные подземные залы или пещеры неопределенной формы, отличающей естественные пустоты, а целая подземная улица, иссеченная рукой еще более искусною, чем та, которая строила в камне подземелья эль-Мои и эль-Тмел.

Улица эта представляла подземную галерею, сажени полторы в ширину, около трех сажен в вышину и до двадцати сажен в длину. Эта главная улица, имеющая направление с востока на запад, пересекается под прямыми углами двумя такими же улицами, тянущимися с севера на юг; эти поперечные улицы почти такой же величины, как и главная, вместе с этою последнею представляют подземную галерею крестообразной формы, оканчивающуюся с восточной стороны небольшою, ныне обвалившеюся, цистерной. Возле этой цистерны, мы предполагаем было главное входное отверстие, соединявшее этот подземный рынок с поверхностью земли. Небольшая выемка, или желобок, проведенный на дне всего подземелья и имеющий выход в цистерну, указывает на заботу пещерных строителей относительно санитарных условий своего подземного обиталища. Желобок этот мог служить и для стока грязной воды, попадающей сюда сверху, во время таяния снегов и дождей, и для наполнения помянутой цистерны дождевою водой; с которою из этих целей служил он в настоящее время, сказать трудно, хотя, вероятнее, желобок этот

100